Игра теней
Шрифт:
– Это айахуаска, средство нашего шамана. Оно даст мне большую власть, и я смогу вытянуть яд из тела Кейна и швырнуть его во тьму.
– Клянусь Иовой, – пробормотал Генри, – это штука стоящая, старик.
Он пошел к Саре, которая со времени прибытия в Барселос не отходила от Моргана ни на шаг.
– Помоги мне снять с него рубаху. Только осторожно. У него рука совсем опухла. – Полуобернувшись, Генри посмотрел, как Кан выпивает отвратительного вида отвар, и обратился к нему: – Принеси мне тот нож, пожалуйста… то есть, конечно, если ты теперь в состоянии, старик. Настоящий вождь. Может, попробуешь остальных успокоить? Они, похоже, верят, что
Кан подобрал лежащий у костра нож Моргана. Он принес его, как пьяный. Вблизи было видно, что бронзовая кожа его покрыта пленкой пота, он что-то напевал себе под нос. Генри, улыбаясь Моргану, сказал.
– Попробуй не обращать на него внимания, и, может быть он уйдет.
Морган не находил в происходящем ничего смешного. Ему было слишком больно. Одна сторона лица и шеи распухла так, что казалось, сейчас лопнет. Правая рука – от пальцев до плеча – увеличилась в объеме раза в два. Когда срезали рукав, он с первого взгляда увидел то, чего боялся больше всего. В нее попала инфекция.
– Морган, я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, – донеслись до него спокойные слова Генри. – Думай о чем-нибудь приятном. Представь перед собой самое прекрасное, что ты знаешь, и не отвлекайся от него ни на секунду. Способен ты на это?
Морган перевел взгляд на Сару. Он ожидал от нее жалости; может быть, отвращения к его обезображенному лицу. Боялся увидеть истерику. Без сомнения, она либо упадет в обморок, либо ее вырвет; в крайнем случае, она извинится и отойдет. Он и вообразить не мог, что девушка возьмет его здоровую руку и крепко прижмет к своей груди. Она улыбалась ему, и на лице ее отражался свет пламени костра. Морган был поражен, его захлестнула волна восхищения и благодарности, какую он редко испытывал к другому человеческому существу.
– Морган, мне придется в нескольких местах разрезать отек.
Сара еще крепче сжала его руку. Улыбка ее стала чуть менее безоблачной, более сострадающей и чуть плаксивой. Но она по-прежнему прижимала его к себе, будто это его присутствие дает ей силу, а не наоборот.
Морган вгляделся в ее лицо при первом же прикосновении ножа к телу.
Где-то там, за стеной огня и боли, он слышал пение Кана.
Морган сжал зубы, чувствуя, как тело его непроизвольно дернулось. Он, как мог, постарался не слишком крепко впиться в ладонь Сары, чтобы не сделать ей больно. Она такая хрупкая.
Адское пламя внутри вспыхнуло с новой силой, и боль рванулась изнутри, раздирая глотку, как поророка.
Он пытался не оторвать себе голову.
Тело скрутило, и в мозгу вспыхнул ослепительный огонь.
Кто-то звал Сару.
Кто-то кричал и звал Сару.
И следом тьма уволокла его в пучину небытия – и где-то глубоко в черноте раздавалось пение.
Сара не отходила от спящего Моргана. Она обмывала его горящую в лихорадке кожу, иногда обмахивала его папоротниковой ветвью, чтобы ему было чуть свежее и легче. Луна уже покинула зенит, когда девушка, наконец, осторожно положила руку Моргана ему на грудь и вернулась к остальным.
Ночь представляла собой узор из непроглядных теней и живых оранжевых отсветов костра. Кан выпил отвар и вошел в наркотический транс, после чего ритуально высасывал из Моргана заразу и выплевывал ее в ночь. Теперь он лежал обессиленным мешком на ступенях церкви. Остальные глядели в костер, темные лица их были
Генри покинул свое место на паперти и поспешил ей навстречу.
– Вы в порядке? – спросил он.
– Очень устала.
– Я постелил вам внутри. Подумал, может быть, вам захочется уединиться после всего. Не знаю, спасет ли это от москитов, но в остальном…
Сара повернулась и пошла вверх по ступеням. Она слышала, как сзади прошаркал Генри, помедлил у дверей и вошел вслед за ней. Гамак был подвешен к стропилам церковных сводов и обмотан москитной сеткой. С некоторым трудом девушка закатилась в постель, и Генри поспешил прикрыть ее сетью, ласково подоткнув края, чтобы не сползала. Девушка долго и пристально смотрела на него, наконец решилась.
– Он умрет? – спросила она.
– Морган? Умрет? Да он же бото, не забыли?
– Он умрет?
– Конечно, нет. Я ему не дам. Он же мой единственный друг. Не забыли?
Девушка прижала раскрытую ладонь к сети. Генри положил на нее свою.
– Поклянитесь мне, – взмолилась Сара.
– Припарка вытянет яд, и опухоль спадет. Но это может занять некоторое время. А если уж ничто не поможет, мы позволим вождю сделать еще один заход. Старина, похоже, знает, что к чему. – Он издал тяжелый вздох. – А вы поспите немного. Чертовские деньки у нас выдались. Спокойной ночи, Сара, милая моя.
Он повернулся и направился к выходу из миссии, но у дверей остановился и обернулся. Фигурка его смутно чернела на фоне отсветов костра.
– Сообщите мне, если будут какие-то изменения, – попросила девушка.
– Обязательно. А теперь спите, Сара.
Генри немного постоял, будто стараясь убедить ее, что все хорошо. Потом беззвучно вышел. Сара повернулась на бок и подняла взор на затемненное стекло, на Деву Марию, чье доброе лицо было освещено луной. За последние дни или часы семя сомнения и раскаяния вызрело в ней, опрокинув ее систему ценностей и взглядов. Господи милостивый, все они так беззащитны, будто младенцы, которых швырнули в море жизненных трудностей, чтобы они сами боролись за себя. Они слабы и уязвимы, как новорожденные ягнята перед стаей волков. Они вышли из сердца цивилизации, где единственный враг человеку – он сам, и ступили в мир, населенный опасностями, которые порой даже и не видны невооруженным глазом. Смерть реальна. И поджидает, спрятавшись под каждым листом, каждым камнем, каждым всплеском воды. Как стремительно и неожиданно возникла она, чтобы нанести свой удар. И это может повториться уже завтра. Или даже этой ночью.
Поежившись, Сара обшарила глазами все темные церковные углы. Москитная сетка пошевелилась от ветра, залетевшего в незастекленные окна. Незнакомые шорохи раздались где-то совсем рядом, и сердце ее стало рисовать картины нападения дикарей или хищников, внезапно незамеченными выскользнувших из леса.
Потом, с явным облегчением, девушка поняла, что это всего лишь шелест листьев на ветру.
Закрыв глаза, она пробовала сосредоточиться на приятных воспоминаниях об Англии, о своем женихе, о своем будущем в качестве леди Шефилд. Как ни смешно, но теперь, лежа без сна в забытых Богом джунглях, Сара пыталась припомнить лицо своего жениха – и не могла. Единственным воспоминанием, снова и снова приходившим на ум, оказывались эти серо-стальные глаза и откровенно чувственные губы. И руки, от которых плоти становилось так жарко, будто не руки это, а экваториальное солнце обжигает ее, лаская. Что, впрочем, случалось не часто. Гораздо реже, чем ей хотелось бы.