Играть... в тебя
Шрифт:
— Кому должна, всем прощаю! — цежу я, — валите из душевой, пока преподу не пожаловалась!
— Так нет уже Вязанки-то, — улыбается Прокоп, — свалила пару минут назад. Никого тут нет, Оленька. Только ты. И мы.
Я отступаю еще, веду взглядом по сторонам, прикидывая, что можно прямо сейчас подхватить. Потяжелее, желательно.
— Слушай, Прокоп, — миролюбиво начинаю я, но придурок меня тут же обрывает:
— Для тебя — Виктор, дешевка!
— Хорошо, Виктор-дешевка, — покладисто
— Ах, ты… — рычит он и дергается ко мне, но я настороже, уворачиваюсь и прыгаю на скамейку, по пути подхватив кроссовок. Он у меня тяжеленький, один раз качественно по роже смазать вполне сойдет. А там… Война план покажет.
— Не знаешь такого слова? — наигранно участливо интересуюсь я, — ай-ай… А ведь вышку получаешь…
— Иди сюда, сука говорливая, я найду, чем тебе пасть заткнуть!
— Не могу, Виктор-дешевка, — вздыхаю я, легко перелетая на соседнюю лавку, ту, что ближе к двери.
Путь отступления я себе уже наметила, теперь, главное, разозлить придурков до того, чтоб мозги отрубились от гнева. И это вполне выполнимое дело, потому что мозгов у них в черепушках отродясь не водилось. Чего там отключать-то?
— Я всякую дрянь в рот опасаюсь брать, — продолжаю я, четко отслеживая перемещения парней по душевой, — и тебе не советую! И без того гнилью из пасти несет!
Прокоп матерится, а затем снова резко дергается ко мне!
Он быстрый, гадюка!
Едва успеваю увернуться! И запускаю кроссовкой, четко в лоб уроду!
Он воет, отскакивает, трет морду.
А я снова двигаюсь к выходу.
Чуть-чуть уже!
И свобода!
Ух, в этот раз я сто процентов в деканат пожалуюсь на них! Твари какие!
— Сова, дверь закрой! — орет Прокоп, разгадав мой нехитрый маневр, и вынуждая меня ускориться.
Наплевав на конспирацию и дальнейшие насмешки над туповатыми качками, я срываюсь с места с дикой скоростью, за которую меня Вязанка и взяла в команду легкоатлетов.
И моя задумка даже практически успешна, дверь — вот она!
Но в тот момент, когда я подлетаю к ней, происходят сразу два события:
ревущий от ярости Прокоп таки меня настигает, больно цапнув за локоть, а дверь открывается и на пороге появляется кто-то высокий и плечистый.
С перепуга толком не распознаю, кто это, впечатываюсь с разбегу в крепкую, словно из камня сделанную грудь, а через мгновение, сполна хапнув терпкого, со свежими острыми нотами запаха парфюма, задыхаюсь, машинально пытаясь отпрянуть, потому что мне лучше к Прокопу в лапы, чем вот к этому!
С Прокопом хотя бы есть шанс договориться, а тут…
Но мои надежды разлетаются с треском, потому что
Он легко перехватывает меня за талию и прижимает к себе, распластывая по телу, словно лягушку по стволу дерева, даже пискнуть не успеваю!
Носом утыкаюсь в его грудь, резко выдыхаю, упираясь обеими ладонями, чтоб оттолкнуть… Но даже с места его сдвинуть не могу, само собой! Очень крепкий, гад!
Мое копошение вообще ни на что не влияет, на свободу мне не вырваться!
— Это у нас тут что? — раздается надо мной нарочито ленивый голос, и замираю, чутко распознав в нем знакомые, вызывающие оторопь, нотки.
Бли-и-ин… Какого черта, вообще?
Я бы сама разобралась!
— О, привет! — тормозят на полном ходу отморозки, — да мы тут так…
— Воспитательный момент, — ржет Прокоп.
Каменная грудь напрягается еще сильней, и я скулю про себя, трусливо зажмурившись.
Блин… Дураки… Валите…
— Воспитательный. — Задумчиво повторяет гад, — момент… Ну-ну…
— А у тебя тоже к этой сучке дело? — наивный Прокоп ничего не чувствует. Вот что значит, напрочь отбитый инстинкт самосохранения!
— Дело? — снова повторяет этот гад, талантливо притворяясь легким дегенератом.
А он — вообще не легкий! Он — тяжелый дегенерат! — Дело… Да.
— Ну тогда мы тебя пропустим вперед! — еще громче ржет Прокоп.
Уй-й… Дурак…
— Вперед… — да, блин, ты вообще слова все забыл? Только повторять умеешь?
Тут меня отлепляют от жесткого тела, смотрят в глаза.
И я теряюсь в яркой безумной синеве его взгляда. Как в первый раз, ей-богу. И кто бы говорил про забыть все слова… У меня в голове пустота… Космическая…
— Вот тут постой, хорошо?
Меня легко ставят на скамейку рядом с дверью.
Я смотрю на развернувшуюся ко мне широкую спину, на жесткий белокурый загривок, на то, как мягко этот гад ведет плечами, чуть разминаясь…
И обреченно закрываю глаза.
И не открываю их до самого финала, даже крики и мат, а затем стоны мучительные не заставляют смотреть на происходящее.
Малодушно, да, но…
В конце концов, они сами виноваты…
Могли бы и отпустить…
И вообще, неизвестно еще, кто сильнее вперся, я или они.
33. Оля. Я заслужила…
— Птичка, ты как?
После мертвой тишины, прерываемой лишь мучительными матерными стонами, спокойный, чуть взволнованный голос Симонова оглушает.
А понимание, что он стоит прямо напротив, очень сильно рядом — заставляет открыть глаза.