Игрушка
Шрифт:
Требовали они всего-навсего права свободно обсуждать: как преодолеть противоречия между "небом и землёй". Им и того не дали.
Другое дело марксизм. Маркс представил совсем иную картину мироустройства. Он предлагал не обсуждать, а делать; не за свободу слова бороться, а уже строить то, что он предлагает, строить, так сказать, по его чертежам. А предлагает он следующее: нет никакого бога - сверхсущества, который опекает каждого живущего человека и особенно того, кто об этой опеке просит, а есть природа с её законами. И вот эти-то законы и управляют жизнью. Отсюда вывод: человек эти законы должен открывать и, руководствуясь ими, жить. Я, говорит Маркс, открыл законы социального
Чарнота замолчал. В румпельном воцарилась такая тишина, что у обоих собеседников зазвенело в ушах. Он же и нарушил тишину:
"И вроде идея-то какая прекрасная. В духе Христа, когда тот последнему нищему ноги мыл и призывал всех богатых раздать своё имущество и следовать за ним. Маркс предлагает всё отдать нищему и униженному и не человеку одному, а целому общественному классу. Но что-то здесь не то; не понимаю, но чувствую: что-то здесь не то".
В румпельном снова воцарилась тишина. Теперь её нарушил Виктор:
"Да, Жан Поль Дювалье, спасибо, открыл ты мне глаза. И надо же, - как всё просто оказалось".
"Просто, - усмехнулся Чарнота.
– Я эту простоту из Сорбонны два года выковыривал".
Подошло время обеда, нужно было выбираться наверх.
– ---------------------
После обеда боцман вышел на палубу и посредством свиста в свою дудку оповестил команду, что нужно: "По местам стоять, с якоря сниматься".
Чарнота прибыл на бак с запозданием, за что получил от боцмана нагоняй в виде какого-то немецкого ругательства, которое сразу Григорий Лукьянович не 110понял и только позднее Виктор ему это ругательство перевёл: "Сухопутная свинья, я тебя научу службу нести!"
Якорь поднимали медленно. То и дело паровой брашпиль вставал - силы пара не хватало и машинист, управлявший им, беспомощно разводил руками. Боцман определял направление якорь-цепи и рукой указывал его, а с мостика так начинали управлять судном, что оно продвигалось в сторону лежащего на грунте якоря и тем ослабляло натяжение цепи. Брашпиль начинал вращаться и убирал часть цепи в цепной ящик, расположенный под брашпилем затем опять вставал, и всё повторялось. Наконец, боцман прокричал "якорь чист" и судно легло на курс: "Полный вперёд, на Финляндию". Якорь благополучно вошёл в клюз, но когда Виктор захотел его закрепить стопором, боцман его остановил. Почему он это сделал - напарники догадались позже.
Судно вышло в открытое море и это ощутили все так как сразу появилась и бортовая, и килевая качка.
Ветер усиливался и к вечеру уже можно было определить силу шторма. "5 баллов" - сказал Виктор, когда напарники, направляясь на ужин, остановились на правом шкафуте перед
Рабочий день был закончен и Чарнота предполагал после ужина спуститься в кубрик, лечь в койку и почитать. Он так и сделал, только лежать и читать ему пришлось недолго. В кубрик спустился боцман и, подойдя к койке Чарноты, голосом, не предполагающем возражений, 111сказал:
"Вам, Дювалье, сейчас же идти на бак и поставить на стопор правую якорь-цепь. Быстро! И доложить об исполнении!"
Вечерняя заря ещё позволяла видеть на палубе отдельные предметы, но уже было довольно-таки темно. Бортовая качка усилилась и Чарноте пришлось идти по палубе сначала держась за поручень надстройки, а затем - за леерные цепи.
"Э, нет, - подумал Чарнота, - так можно и за борт вывалиться". И только он это подумал, как небольшая волна, катившаяся по палубе с кормы, нагнала его и ударила по ногам как будто чем-то тяжёлым и мягким, да так, что сбила с ног и увлекла по своему ходу в сторону носа судна. Судорожно ухватившись обеими руками за леерную цепь, он не дал воде утянуть его за собой - за борт. Поднявшись на ноги и перебирая руками цепь, он дошёл до трапа, ведущего на баковую палубу, и поднялся на неё. Здесь уже волна не могла достать. Чарнота вымок до нитки, а ещё предстояло отыскать стопор, закрутить его и вернуться в кубрик. Почти на ощупь Чарнота отыскал маховик стопора и попытался его закручивать.
"Так, теперь кручу его по часовой стрелке", - подсказывал сам себе Григорий Лукьянович, стоя на коленях на мокрой палубе. Но вправо маховик никак не удавалось повернуть; влево же он сразу провернулся. "Да неужели якорь-цепь была застопорена? Ну, Наполеон, ну сволочь!", - не переставая ругаться, Чарнота руками нащупал якорь-цепь и вошедший в одно из звеньев язык стопора. "Так и есть, стопор работает!" - в этом Чарнота окончательно убедился, когда ощупью руками прошёл по 112цепи выше стопора и ощутил слабину её. Якорь висел на стопоре, а выше него цепь свободно лежала в пазах брашпиля и затем уходила вниз - в якорный ящик.
Возвращался Чарнота по левому борту, который не заливало водой так, как правый.
Вид у Чарноты был такой, что все, кто был в кубрике, рассмеялись.
"Этот хлюпик хотел меня погубить! Да я его пристрелю, пристрелю этого Наполеончика!
– зло подумал о боцмане Чарнота.- Это надо же, какой мстительный, самолюбивый мерзавец!" - никак не мог успокоиться Чарнота уже лёжа в своей постели.
Мерное поскрипывание вращающегося гребного вала и не уменьшающаяся бортовая качка сделали своё дело и Григорий Лукьянович провалился в глубокий сон.
– ----------------
На следующий день, после завтрака, Чарнота курил на юте, когда к нему подошёл Виктор и сказал, что им двоим нужно продолжить дело и покрасить фальшборт на баке.
"Где боцман?" - спросил Чарнота.
"Да только что я у него краску получал в его каптерке. Он не доволен, что ты не доложил ему вчера о выполнении задания".
"Я ему доложу, доложу, - со злобной иронией в голосе сказал Чарнота.
– Я ему так доложу, что он этот доклад запомнит на всю жизнь".
"А в чём дело?" - каким-то заговорческим тоном, полушепотом поинтересовался Виктор.
113"Стопор был в рабочем состоянии и на баке мне делать было нечего, - ответил Чарнота и добавил после паузы, повысив голос.
– Меня вчера чуть за борт ни смыло".
"Странно, - задумчиво произнёс Виктор, - точно помню, что оставил цепь не застопоренной. Боцман же мне и не дал это сделать. Я ещё удивился, а он махнул рукой, что, мол, свободен. Я и ушёл, а боцман остался. Он, видимо, сам и стопор поставил. Странно. Неужели он на такие гадости стал способен?"