Икар

Эндрюс Рассел

16

За месяцы, прошедшие после гибели Кэролайн, Джек говорил о ней очень мало. Неловкие выражения соболезнования он принимал, сдержанно благодаря или молча кивая. Он редко вспоминал о ней вслух даже с Домом, который говорил с ним по телефону или навещал его каждый день, и с Хербом Блумфилдом, своим адвокатом, который звонил ему каждые пару дней. Джек решил, что его приятель адвокат, наверное, заставил секретаршу вписать в рабочий календарь фразу: «Позвонить Джеку и узнать,

как он там», и теперь Блумфилд тратил на это по пять минут три раза в неделю, как на деловые переговоры.

Но думал он о Кэролайн много и часто. А если честно, то почти постоянно. Какие-то мелочи приносили с собой волны воспоминаний. Он смотрел на город с балкона, видел в парке роскошную ель и вспоминал поездку в Вермонт: тогда шел снег, и они отправились на лыжную прогулку, а на многие мили вокруг них стояли красивейшие ели. Сидя на своем насесте над Манхэттеном, Джек ощущал непередаваемую смесь запахов — мятный аромат еловой хвои, свежеспиленной древесины и бодрящего вермонтского воздуха. Он видел Кэролайн в ослепительно яркой оранжевой парке, скользящую по грязно-белым лесным тропинкам.

Он смотрел телевизор, видел в какой-нибудь тупой комедии беременную женщину и вспоминал, как плакала Кэролайн, когда сказала ему, что беременна, и он бросился к ней, чтобы обнять, а она замахала руками — так трогательно, по-женски. Она сама изумлялась своим слезам, вызванным радостью, страхом и разбушевавшимися гормонами. А потом он вспоминал все обещания, которые они давали друг другу, — любить, чтить, заботиться. Вспоминал, что они были друзьями, а не только любовниками. Он думал: «Я сдержал все клятвы, которые давал ей. Кроме одной, самой главной: сберечь ее и сделать счастливой до конца ее дней».

Много раз Джек проигрывал в уме сцену кошмара в Шарлотсвилле. А если бы он тогда не ворвался в кабинет? А если бы поступил иначе? А если бы ему удалось оправиться после мощного удара по голове и заговорить с убийцей? А если бы Кэролайн не уговорила его не устанавливать в кабинете монитор, может быть, сейчас у них уже было изображение убийцы? А если бы…

Последнее «а если бы» обычно резко прерывало раздумья Джека. Именно это «если бы» преследовало его со дня гибели матери.

А если бы погиб он, а не она?

А если бы…

— Буги спляшем, Джек?

Джек обернулся. Его скорбным размышлениям пришел конец. На пороге гостиной стоял Кид и смотрел на него.

— Как ты вошел?

— У меня есть ключ, — ответил Кид. — С того дня, как я прибирался в кабинете. Я приехал сюда на машине, поставил ее в гараж и поднялся.

— У тебя есть машина?

— Одолжил у друга, — объяснил Кид. — Я сегодня весь день в бегах, так дешевле получится, чем на такси. — Он сунул руку в карман, вытащил маленький плоский ключ от кабины лифта. — Куда его положить?

— Это ключ Мэтти, — сказал

Джек. — Положи его вон там, на маленький столик, чтобы я не забыл отдать ей.

Кид кивнул и положил ключ на столик в холле.

— Вы сегодня такой серьезный.

— У меня сегодня серьезное настроение.

— Вам вредно много думать, Джек.

— Все зависит от того, о чем думаешь, разве нет?

— Ну ладно. Простите. Наверное, вы тут сидели и предавались счастливым мыслям.

— Я тебе плачу как тренеру, а не как психиатру.

— Иногда одно не противоречит другому.

— Но не на этот раз, — сказал Джек.

— О'кей. — Кид пожал плечами и словно бы стряхнул с себя все скорбные мысли Джека. — Тогда приступим к тренировке.

На протяжении следующего месяца Джек узнал о том, что боль неизбежно связана с улучшением его состояния. Он начал получать удовольствие от боли — странное, необъяснимое удовольствие. Как ни мучительна она была, он чувствовал: боль медленно, дюйм за дюймом возвращает его к жизни.

Кид приходил к нему пять раз в неделю в семь утра, и они проводили вместе час, а то и два. Кид нагружал Джека так тяжело, как только можно было допустить. А потом он велел Джеку еще час заниматься самостоятельно ближе к вечеру. Каждый день — новая программа. Еще один блок упражнений. Новые нагрузки. Новая боль. Если у Кида было свободное время, он иногда заглядывал и во второй половине дня и наблюдал за тем, как упражняется Джек. Довольно часто он заявлялся и в выходные и уговаривал Джека немного дополнительно потренироваться.

Во время тренировок они разговаривали. Мало-помалу Кид раскрыл тайники и начал откровенничать с Джеком о своем прошлом. Он стал посвящать Джека и в свое настоящее. Джек слушал Кида и понимал, насколько ему не хватает постоянного контакта с людьми, к которому он привык как ресторатор, как ему важно каждый день с кем-то разговаривать. Начали потихоньку восстанавливаться отношения, прерванные несколько лет назад. Кид стал вести себя с Джеком как с отцом, которого он потерял, будучи совсем мальчишкой. А Джек стал относиться к Киду примерно как тогда, когда тот был подростком, — как к собственному сыну.

Лед был разбит на десятый день во время тренировки.

— Ну, давай, — подзадоривал Джека Кид, успевший перейти с ним на «ты». — Работай, работай!

Джек мучился с гантелями весом в два фунта, а ему казалось, что он поднимает все двести.

— Больно? — осведомился Кид.

— Господи, конечно!

— Хорошо. И должно быть больно. Дело не в твоих травмах. Дело в удивлении. Еще раз!

— Одиннадцать… — выдохнул Джек. С дрожащими руками, сосредоточившись и закрыв глаза, он постепенно заставил свое тело еще раз повторить упражнение. — Двенадцать…