Иллюзии
Шрифт:
Слуги стали неисполнительны, госпожа.
– пробубнил управляющий.
– Кроме жало-вания, крова и хлеба для хорошей службы им необходим еще и страх. Господин давно не появлялся дома и они уже не желают трудиться с прежним усердием.
– Он опустил взгляд долу. Стараясь казаться смиренным. Пенорожденная укоризненно покачала головой.
– Антонио, старый плут, ты становишься ни на что не годен. Ты наносишь чрезмерный урон винным запасам нашего дома и уделяешь слишком много внимания кухаркам, готовящим кушанья. Видят боги как я к тебе терпелива, но мое терпение не может быть бесконечным.
Антонио мокро шмыгнул, выдавил
Антонио! Что ты щуришься как кот обожравшейся сметаны и не находящий в себе сил, чтобы гоняться за мышью сидящей под носом? Я хочу, чтобы ты разобрал хлам в ко-нюшенном подвале и принес в мою спальню старые вещи, которые я привезла в этот дом.
Госпожа, - удивился управляющий - Но этим вещам много лет. Многие пришли в не-годность. Неужели вы станете носить побитую молью одежду или есть из медной посуды, позеленевшей от времени?
А разве среди тех вещей нет ничего что я могла бы использовать сейчас?
– Настой-чиво переспросила Пенорожденная. Антонио пожал оплывшими плечами. Растопырил пятерню и стал перечислять загибая пальцы.
Сандалии из свиной кожи с бронзовыми пряжками испанской работы - одна пара.
– Он вопросительно посмотрел на хозяйку. Та покачала головой. Платья из Аравии - шесть штук.
– Снова вопросительный взгляд и снова то же покачивание головой. Управляющий глубоко вздохнул. Закрыл глаза и начал перечислять по памяти, словно читал учетную книгу.
Блюдо медное из Дамаска, с пробитым дном. Чаши серебренные. Две штуки. Меха. Негодные. Побитые молью. Кувшин медный арабский. Отпаялся носик. Подсвечники брон-зовые - два, по моему, местной работы.
Это все?
– Торопила его Пенорожденная.
Антонио открыл глаза и удивленно посмотрел в на хозяйку. Она успела спуститься с лестницы и теперь стояла вплотную ловя каждое его слово.
Есть еще большое старое зеркало, госпожа, стеклянное зеркало. Я таких никогда не видел. Но Вы им не пользуетесь с того момента как появились у нас. Мало того, Вы даже никогда не упоминали о нем. Оно лежит обвязанное тряпьем в самом дальнем углу подва-ла. Ветошь уже сгнила, но слой серебра на стекле по прежнему прочен. Я теряюсь в догадках где Вы могли раздобыть такое чудо.
Взгляд Пенорожденной вспыхнул радостным огнем. Антонио отшатнулся. Он был не против приударить за красивой женщиной, но новую жену своего хозяина боялся и о бли-зости с нею предпочитал мечтать.
Ты действительно знаешь и видишь все. Но, разве я разрешала разглядывать свои вещи. Я просила только найти их.
– Антонио пожал плечами и глубоко вздохнул. Хозяевам угодить невозможно. Он это знал всегда. Что бы ты ни делал - все равно будешь бит.
Но тряпки сгнили, госпожа. Они почти не скрывают того, что в них спрятано. Я не чувствую за собой вины.
– Он рискнул посмотреть прямо в лицо своей госпоже. Едва сдер-жал сальную улыбку. В гневе Пенорожденная была особенно хороша. Ровный нос. Может быть несколько длинноват, но это ее не портило. Огромные глаза странного для этих ши-рот цвета. Светло - светло карие. Почти желтые. Темные в разлет брови. Полные
Возьми тех кого сможешь найти и принеси мне это зеркало. Сейчас же!
– Пенорож-денная стояла перед управляющим каменно. На скулах гуляли желваки.
Но, госпожа. Еще не бил колокол. Люди не успели позавтракать. Стоит ли беспоко-ить их из-за пустяка?
Юлию следовало бы распустить сенат - Прошептала в Пенорожденная - Рабы забы-ли кому они служат. Антонио!
– обратилась она вновь к управляющему ровным сильным голосом.
– У тебя времени до первого удара колокола…
Слуга понял, что находится на волосок от больших неприятностей и вновь перело-мился в поклоне.
Да, госпожа. Я все исполню. Не гневайтесь.
– Он попятился и удалившись на не-сколько шагов, резво побежал к старой конюшне.
Смерд - бросила ему в вдогонку Пенорожденная. Поднялась по ступенькам и вошла в дом. В комнатах было прохладно и сквозняки делали воздух свежим. Она задумчиво прошлась по коридору и вошла в рабочий кабинет мужа. Свитки пергаментов на столе и креслах. Бронзовая жаровня в углу с давно погасшими углями, отсыревшими и поэтому пахшая кислятиной. Небольшие бюсты полководцев и императоров на полках и сундуках. Все как у всех. Она давно бы приказала слугам выгрести из этой комнаты мусор. Надраить бронзу и медь. Поставить свежие цветы в кувшин на подоконнике. Но Грем всегда говорил, что плохая примета - убирать дом из которого уходят на войну.
Пенорожденная присела в кресло перед окном на котором отдыхал ее муж после обильных пиршеств нечастых побывок в усадьбе и задумалась. Их отношения нельзя было назвать идеальными. Она помнила, как однажды выкрикнула своему благоверному в запа-ле о том, что его лба не хватит для всех наставленных ему рогов. Была жестоко иссечена арапником за такие слова. Она помнила эту боль, резкую, жгучую и сладкую одновремен-но. Потом они помирились и была ночь полная безумства. Утром Гремлин уехал в войска. Уехал надолго.
Они ссорились наверное чаще чем жили в согласии, но что то поддерживало хруп-кое равновесие обид и обожания, ненависти и тепла. И это, что то было ей дорого. Называть любовью столь странные отношения, Пенорожденная не решалась. Но в отноше-ниях с мужем присутствовало нечто большее чем желание обладать друг другом. Ей нравился этот дом. Нравилось не заботиться о том, что она будет есть завтра. Нравилось быть “госпожой” и наличие рабов, склоняющихся в поклоне тоже доставляло удовольствие. Жизнь была устроена и налажена настолько насколько вообще ее можно было устроить и наладить. Немногое огорчало ее в этом мире. Наверное лишь то, что ее мужчина, лишен-ный честолюбия, не позволял осуществить многие планы. Ее планы. Женщина Рима бесправна и высока успехами тому кому принадлежит. А ее мужчина добиваться успехов не желал.
Пенорожденная посмотрела на увядшие цветы в позеленевшем медном кувшине на подоконнике. Протянула руку, тронула хрупкую соломинку с которой мгновенно осыпались бурые лепестки.
Я давно родила бы тебе детей если бы ты хотя бы раз сказал, что этого хочешь.
– произнесла она с болью в голосе.
– Я сделала бы тебя генералом, если бы ты был не столь доверчив и упрям. Ты бы заседал в сенате, если бы поменьше думал о чести и побольше обо мне. Честь не спасла ни одной жизни, а погубила тысячи. Что тебе в ней? Что тебе во мне? Что я для тебя?