Император Терний

Лоуренс Марк

— Я не убивал его. Он был уже мертв. Он умер одиннадцать лет назад.

Мартен вышел у меня из-за спины, плечо раскроено до кости, одно ухо отрублено. Он забрал у меня бумагу неловкими дрожащими пальцами.

— Спасти кого?

— Моего брата, Уильяма. Мертвого Короля. Он всегда был быстрее, умнее, сильнее меня. И все же мне никогда не приходило в голову, что смерть не сможет его удержать.

— Смерть уже не та. — Возможно, это были самые мудрые слова, когда-либо сказанные Красным Кентом. Он лежал среди мертвых, среди врагов, которые

полегли от его руки, настолько израненный, что ему самому оставались считаные минуты. Макин подошел к нему.

— Миана!

Уже открыв рот для крика, я почувствовал, какую боль испытаю, если она не ответит. Меньше половины Сотни уцелело, много меньше. Я не видел Синдри, своих деда и дядю. Ибн Файеда видел. По крайней мере, его голову.

— Вот.

И я нашел ее, едва не пригвожденную к стене тушей Горгота. Красные тролли лежали изрубленные. Горгот, изрезанный и истекающий кровью, в одной руке держал моего сына, прижимая его к груди.

Что-то пронзило меня, когда я увидел своего ребенка. Что-то острее ножа. Уверенность. Знание, что моему отцу не удалось создать меня по своему образу. Я любил этого ребенка — крошечного, окровавленного, уродливого. Отрицание ушло от меня. И с этим знанием пришло другое: уверенность, что лишь я смогу ранить его. Что порча моего отца будет стекать с моих пальцев, непрошеная, и сделает из моего сына очередное чудовище.

Я зашатался и рухнул на трон. Осенний лист закружился у ног — его принесли мертвые. Единственный кленовый лист, алый от осенних грехов. Знак. И тут я понял, что полон яда настолько, что способен лишь упасть. Осень пришла за мной. Онемевшими пальцами я расстегнул ремни кирасы.

— Все еще… — Мартен покачал головой и присел на корточки рядом с Каем. — Ребенок. Мальчик. Сколько ему было? Десять?

— Семь.

— Семилетний мальчик. Затерянный в мертвых землях. Пробился оттуда? Стал королем?

С каждым вопросом он качал головой. Я видел, как в нем пузырятся предположения.

Ты можешь спасти его. Слова Лунтара. Человека, который видел будущее.

— Готов поспорить, он задал им жару. — Я мрачно улыбнулся. Интересно, навестил ли маленького Уильяма тот ангел, что пришел ко мне за порогом смерти. Интересно, в чем он исповедовался? — Спорим, он пошел самым трудным путем.

Подобно конахтскому копью, Уильям наверняка вонзился глубже, целясь в сердце тьмы, нашел нежить. Остальное я был не в силах вообразить.

Кай распростерся, сокрушенный и пустой, Уильям исчез, мертвые пали, лишь Челла стояла в блеске их брони. Мои враги были повержены, но горечь осталась, еще более сильная, реальная, чистая, она не покидала меня. Она отзывалась во мне, словно колокол, звон которого доносится сквозь годы. Нас создают наши горести — не радость, они струятся в глубине и остаются с нами, радость же преходяща.

— Я дал терниям удержать меня, и трещина расколола всю мою жизнь, глубже, чем чувства, которые она разделяет. — Каллиграфия шрамов все еще была на мне, белая

на фоне плоти. — Всему свое время. — Я вспомнил Екклезиаст. — Время рождаться. Время умирать.

— Он вернется: ты не можешь его уничтожить.

Челла стояла посреди гор трупов, ее бывшего воинства. Она ни радовалась, ни печалилась. Скорее потеряна.

— Я не хочу уничтожать его. Он мой брат. Мне было дано спасти его. — Я знал, что делать. Я всегда знал. Я коснулся рукой трона. — Я не знал, как это будет горько и сладко.

В другом конце зала мой сын закричал на руках матери, оба были прекрасны. Мой брат не прекратит возвращаться, и мой мальчик никогда не будет в безопасности, наша боль обратилась в колесо, и мир рухнул. Мой брат, мой сын, моя вина.

Слеза медленно скатилась по моей щеке.

Я каким-то образом устоял, хоть силы покинули меня. И я присоединился к Макину, встал над ним, склонившимся рядом с Кентом. Мартен у моего плеча. Райк подошел, в крови, но целый, с одного кулака свисала украшенная бриллиантами и кровью золотая цепь.

— Я не хочу уничтожать его, — сказал я. — Я хочу его спасти. Я должен был спасти его еще тогда, когда меня удерживали тернии. С тех пор все не так.

Меня трясло от безумного страха, страха перед тем, что я должен сделать, страха, что у меня не хватит смелости.

— Нет. — Это Мартен, у меня за спиной. Он всегда понимал лучше остальных. Мартен, который предал своего сына, дал мальчику умереть. Такие решения не могут быть верными или неверными. Только неверные. — Не надо.

Слова душили его.

— Смерть не… — И Красный Кент умер в кругу своих братьев, любящих его, как принято у нас.

— Не та, что прежде, — закончил я за него.

Челла шагнула ближе. Никто не пошевелился, чтобы остановить ее.

— Он ушел туда, куда ты не можешь за ним последовать, Йорг.

— Не можешь. — Голос Мартена, отягощенный знанием.

— Даже сейчас они твердят мне, что я не могу, Макин, — сказал я, наполовину печалясь, наполовину радуясь, что все закончилось. Горькое и сладкое. — Они говорят мне «нет» и думают, что существует что-то, что я не принесу в жертву, дабы получить, что хочу. Что мне нужно.

Макин поднял глаза, озадаченный, но он понимал, что мы говорим не о Кенте. Он попытался встать, и тут я его ударил. Человека вроде Макина можно разве что застать врасплох. Я ударил его так сильно, что сломал себе руку. Он упал, обмякший, выкинув одну руку едва не к ногам Челлы.

— Что?

Райк, ошеломленный, оторвал взгляд от брата Кента.

— Он попытался бы остановить меня. Скажи ему, он должен стать управляющим. Это приказ, не выбор. — Я держал руку, позволяя боли заглушить горечь. — Он попытался бы остановить меня. Пусть его девочка мертва уже много лет, он никогда не поймет. Макин не поймет.

— К чертям собачьим Макина. Я не понимаю. — Райк ощерился, с его меча все еще капала кровь.

Движение у Золотых Ворот. Катрин сжимала меч, с трудом держа его.