Император Терний
Шрифт:
— Мир тебе, брат. — Острие моего меча было у него над сердцем. — Мир.
И я прикончил его.
Мои руки все еще дрожали от боли Грейсона. Я опустился на колени рядом со Старой Мари, скорчившейся в грязи, глядящей на меня ясными глазами, ручеек слюны в уголке ее рта покрылся пылью. Одну руку положил на ее тощую шею, другую — на голову и выпустил боль Солнышка. Похоже, пальцы некроманта могут за считаные мгновения сделать поглаживаниями и щипками то, на что всем острым орудиям старухи требовались часы. Ее сердце долго не выдержало, и смерть пришла за ней. Она умерла слишком легко.
Голова
Я положил ее голову рядом с Солнышком, готовя к погребению. Однако сначала я обошел вокруг столбов. Скорпион, без трех ног с одной стороны, с переломанным панцирем, неподвижно вцепился в заднюю сторону столба, на котором прежде был я. С его клешни все еще свисал кожаный ремень. Скорпион поднял голову при моем приближении, и снова его крошечные глазки полыхнули красным.
— Фекслер?
Он дважды дернулся и упал со столба, приземлившись на спину. Еще одна конвульсия — и он плотно свернулся с громким треском, пластины панциря сомкнулись навечно.
— Черт.
15
ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ
— Скажи мне еще раз.
Он прикован цепями и истекает кровью в башне, окруженной ходячими мертвецами, а выше — кое-что похуже, всех мастей, болотные гули — самые безобидные среди этих тварей, а он еще вопросы задает!
— Ты необычный человек, Кай Саммерсон.
Челла снова прошлась вокруг колонны. Она не могла заставить себя стоять спокойно. Ноги будто жили собственной жизнью.
— Это говорит некромант, у которого на иолу валяется труп моей женщины.
Челла склонилась близко, с железной иглой в руке, но она знала, что чаша весов качнулась в другую сторону. В какой-то момент этот необычный молодой человек понял, что она очень нуждается в его сотрудничестве. Может, было слишком очевидно, что в противном случае она бы его прикончила.
— И что такого ты не понимаешь? — прошептала она ему в ухо.
Он не мог знать, как сильно ей было нужно преуспеть, как нужно было что угодно, чтобы избавить ее от холодной тени презрения Мертвого Короля.
— Сула на небе… и здесь тоже?
У нее вырвался досадливый вздох. Даже умные люди могут глупить.
— То, что не может попасть на небо, иногда возвращается в тело. Сколько вернется, зависит от человека и от силы зова. Чтобы поднять свежий труп на ноги, много не надо. Чуточку голода, жадности, может. Гнева. Жадности у Сулы хватало.
— Значит, не любого можно вернуть. Кто-то уходит чистым и целым?
— Возможно, святые. Я таких не встречала.
И дети. Но она не сказала этого. Чем бы ни была вымощена дорога в ад, главное — делать по одному шагу за раз.
— И, напомнив мне о небесах, ты надеешься, что я обреку себя на вечность в пламени, лишь чтобы избегнуть болезненной смерти?
Кай сплюнул кровью на пол. Наверное, он прикусил себе язык. Он был совсем не так напуган, как предполагалось.
— Смерть пала, Кай. Ад восстает. Как ты думаешь, долго ли небеса будут хранить тебя? Мертвый Король положит конец всему этому. Воцарится вечность, в этом мире, во плоти. Все, что тебе нужно решить, — подпитаешь ты огонь или станешь горючим.
16
Возможно, Машина Зла обрела новый механизм: все изменилось после того, как Кент принес весть, что карета моего отца опережает нас. Я ехал во главе колонны, Макин и Райк — по бокам, чуть позади. Несколько минут спустя со стороны капитана Харрана я увидел тусклый блеск колонны Анкрата. Чтобы лишить Золотую Гвардию сияния, нужно больше, чем река грязи.
Я приподнялся, чтобы посмотреть, как, подпрыгивая, катится карета, окруженная всадниками. В последний раз я ездил в ней, когда мне было девять. Старый ублюдок прибрал ее к рукам.
— Меня он тоже пугает, — сказал Макин.
— Я не боюсь своего отца.
Я осклабился, а он лишь ухмыльнулся.
— Не знаю, как это он так наводит страх, — сказал Макин. — Ну, то есть я лучше владею мечом, а он — да, хладнокровен и суров, но многие короли таковы, и герцоги, и графы, бароны, лорды — черт, да любой, кто наделен властью или имеет шанс вцепиться в нее, чтобы удержаться. Он даже не склонен к пыткам: его брат, племянники — все этим прославились, а Олидан просто повесит тебя, если что, — и все дела.
Райк фыркнул. Он видел темницы моего отца не с лучшей стороны. И все же Макин был прав: на фоне многих из тех, кого мы знали, Олидан Анкрат выглядел разумным человеком.
— Я сказал, что не боюсь его.
Мое сердце забилось, выдав ложь, но услышал его лишь я.
Макин пожал плечами:
— Все боятся. Он вселяет страх. Взгляд у него такой — вот в чем дело. Холодные глаза. Пробирают до дрожи.
Известно, что я иногда способен на смелые поступки, на риск — даже тогда, когда знаю, что не стоит. Однако под этим серым небом, под влажным холодным северным ветром я не был расположен догонять карету, тяжело едущую впереди нас, и требовать ответа за прошлое, Грудь моя болела вдоль тонкой линии старого шрама, и я вдруг обнаружил, что хочу оставить все как есть.
Мы ехали молча, колонна двигалась по обе стороны от нас, столько гвардейцев в прекрасной броне, все такие уверенные. Холодный ветер трепал меня и все мои воспоминания, притаившиеся за плечом и ожидающие своей очереди занять мои мысли.
— Церис, — произнес я.
Макин откинул шлем и посмотрел на меня.
— Убита, когда ей было три. Расскажи мне.
Я думал, что если мы когда-нибудь заговорим о дочери Макина, это будет в припадке пьяной чувствительности в предрассветный час, или, возможно, как в случае с Коддином, лишь смертельная рана обратит наш разговор к важным материям. Что это могло случиться по дороге, в грязи, в холодном свете дня, среди чужаков, — мне и в голову не приходило.