Император Терний
Шрифт:
Все сильнее хотелось вдохнуть, мучительно хотелось. Она крепко закрыла глаза. Пождала пальцы ног, молотила ими, шарила рукой. ТЫ БУДЕШЬ ДЫШАТЬ. И в конечном счете потребность тела оказалась важнее разума, и она вдохнула.
Челла лежала и блевала, из тяжко дышащего рта текла струйка едкой слюны, но пальцы все еще охотились в холодном полужидком, полутвердом мире.
И тут внезапный укол булавки заставил ее вскрикнуть и выдернуть пустую руку, разбрызгивая грязь.
— Фокус в том, — пробормотала она Каю, — чтобы дать булавке впиться.
Когда булавка впилась, Кай заорал, а Челла терпела с мрачным удовлетворением, вытягивая то, что было утеряно
Оно поднялось, разбрасывая обломки льда, белее мороза, темнее воды, существо с бледными костлявыми конечностями, окутанными полночной тенью, тонкое, как клинок, с руками, разветвленными на три пальца. И, несмотря на расплывчатые черты лица, оно совершенно точно было женского пола. Рот отсутствовал, боль проявлялась как-то иначе, отзываясь в корнях зубов Челлы. Гвардейцы сбились вокруг нее, задыхаясь, пытаясь выцарапать себе глаза.
— Керес! — назвала Челла имя нежити, снова приковывая ее к миру.
— Что случилось? — Кай встал на ноги, тяжело дыша. — Я ее вижу. Что изменилось?
— Я…
Что-то действительно изменилось, нежить была словно лишена своего призрачного облачения.
Кай сжал зубы, чувствуя мучения существа.
Призраков не было, их содрали с костей.
И тут Челла роняла.
— С нее содрали кожу.
27
Пятью годами ранее
Я долго лежал в темноте в объятиях лихорадки, в пыли рядом со свежим трупом тысячелетнего человека, и время от времени, когда мой ум достаточно прояснялся, чтобы воспринимать невнятные требования пересохшего языка, пил.
Без света и звука сновидения трудно отличить от бреда. Я говорил сам с собой, бормоча и обвиняя, а иногда с Фекслером, лежащим лицом вниз, чей затылок был влажной мягко-острой кашицей. Я держал его пистолет — мой амулет от ужасов ночи. В другой руке я сжимал украшенную терновником шкатулку, борясь с желанием открыть ее, несмотря на безумие лихорадки.
Я говорил со своими демонами, обращаясь к каждому с нудными длинными монологами, корчась в пыли. Голова Лейши смотрела на меня из ниши, где прежде лежали пилюли, ее кожа просвечивала, кровь сочилась из среза шеи. Солнышко явился, безглазый, чтобы нести стражу, с его обожженного языка срывались слова, такие же бессвязные, как мои. Уильям пришел за руку с матерью, в ее глазах было беспокойство, глаза суровы, словно камень.
— Я пытался спасти тебя.
Старая история — у Йорга все те же оправдания.
Он покачал головой — кровь и кудряшки. Мы оба знали, что тернии бы не удержали его.
Мертвые Геллета приходили нести стражу, и мои братья с болота, которых Челла собрала специально для меня.
И когда лекарства Фекслера сотворили свое неспешное чудо, лихорадка отступила и сновидения ушли во тьму, последними исчезли глаза Уильяма, в которых сквозило обвинение.
— Я голоден.
Я сел, кости моего позвоночника скрипели.
Я не знал, как долго пролежал там, — но достаточно, чтобы от Фекслера потянуло тошнотворно-сладким запахом. Но даже с учетом этого мой желудок не перестал урчать.
Я съел галету из своей седельной сумки, нащупал ее вслепую и сжевал в темноте, выплевывая налипший мусор. Я обыскал Фекслера, не расходуя свет, просто ощупал его многочисленные карманы. В одной руке я держал наготове свой затупившийся нож,
Наконец, приготовившись тронуться в путь, я снова зажег лампу.
Выбраться в шахту оказалось настолько сложно, насколько я представлял. Подняться на ту высоту, где я мог ухватиться за веревку, — еще сложнее. Я терял веревку, падал и повторял все снова и снова до тех пор, пока не начал уже думать, что моя история закончится пыльным скелетом на дне глубокого сухого колодца.
Когда я таки вывалился на полуденное солнце, с окровавленными руками, тяжело дыша, слишком иссохший, чтобы вспотеть, Упрямец и жеребец ждали там, где я их оставил, глядя на меня так же, как и когда провожали. У жеребца на морде были хлопья белой пены, оба явно страдали от обезвоживания, судя по впалым бокам и нездоровому блеску в глазах. Я стоял перед ними, сгибаясь от изнеможения, задыхаясь, крепко зажмурившись на палящем солнце. Интересно, так ли чувствовали себя призраки Зодчих, когда явились в наш мир из своего? Пришлось ли им пробивать путь из глубин своего странного существования, чтобы возникнуть, как Фекслер, размалеванными машинами перед человеческими глазами? Эти древние призраки смотрели на меня, когда я выпрямился, прикрыв глаза ладонью, как козырьком. Я чувствовал их внимание. Такое же нечеткое, как внимание мула, и еще более чуждое.
Остатки воды из бурдюка на спине жеребца, разделенные на троих, едва притупили нашу жажду. Я бы, конечно, выпил все сам, если бы не думал, что нам всем троим надо выбираться и идти обратно, к запасам воды в лагере Плохих Псов.
В лагере практически исчезли следы пребывания прежних хозяев. Тут и там сломанные кости, рваные тряпки, оружие. Куски доспехов, все покрыто пылью. Я задержался ровно настолько, чтобы выпить горькую пилюлю Тольтеха и наполнить бурдюки водой.
Прежде чем уехать, я посмотрел сквозь кольцо. Отчасти я хотел увидеть Фекслера, сказать ему, во что обошлась его свобода, выяснить, волнует ли это его вообще. Кольцо не показало ничего, лишь мир в серебристо-стальной рамке. Покрутил его — и передо мной предстало то, что можно увидеть с нижних склонов рая, зеленые и коричневые страны, безотносительно границ, нанесенных на человеческие карты, глубоко-синие океаны. И — на южном побережье, на тонкой полоске моря, отделяющей наши земли от Африки, — красная горящая точка.
— Я тебе не игрушка, Фекслер. Ты не заставишь меня гоняться по всей Империи за этими точками.
Упрямец фыркнул, словно решил, что я перегрелся и сошел с ума. Я убрал кольцо.
— Проклятье.
Я-то планировал путешествие именно к этой точке.
— Достопочтенный король Йорг Анкрат.
Лакей с палочкой, которой он стучал в двери, соизволил пригласить меня, чего не сделал в мой первый визит.
Правительница сидела в кресле из черного дерева, словно так и не вставала с моего отъезда, со своими конторскими книгами и счетами, окруженная геометрическим великолепием своих мавританских залов. Письменный стол рядом с ней был пуст, видимо, писаря отпустили, пока она проверяла его работу. Она заинтересованно посмотрела на меня через комнату, прекратив скрипеть пером.