Император Терний
Шрифт:
Я ушел в гостиницу. Время переступить этот порог.
— Проклятье! Йорг, какого черта ты пропадаешь? — Процедила Миана сквозь мелкие белые зубы.
Я всегда говорил, что личико у нее хорошенькое, а рот грязный. И потом, по слухам, самые благовоспитанные барышни при родах ругаются, как извозчики. Какие она могла найти слова, когда ее распирало изнутри? Странно, мы рождаемся под проклятья наших матерей, а потом они вдруг решают, что у детей нежные уши и им можно слышать лишь то, что не стыдно сказать в церкви. Я прикрыл
В гостинице пахло древесным дымом, горячо, душно, были и другие запахи, старые, менее приятные — запахи убийств, совершенных здесь накануне.
— Боже правый! — выдохнула Миана, сплюнула и обхватила себя руками. Она лежала в большом кресле, заваленном подушками. На коже выступил пот, шея напряглась. — Я не хочу рожать здесь. Не здесь.
Катрин бросила на меня взгляд поверх груди Мианы. На стенах были бурые потеки там, где лишенные кожи тела коснулись грубо оструганных брусьев.
Я не хотел, чтобы мой ребенок родился в пути. И так-то жизнь не слишком удобна, особенно для того, чтобы появляться на свет, пусть даже при наличии золоченой кареты и столь же богато украшенной Гвардии. А в этой деревне мертвецов были предзнаменования похуже. Я подумал о Дегране — маленьком, хрупком, сломленном — в своих руках. Нежить захватила Готтеринг, а Миана вот-вот родит.
Горгот отошел от входа — понес к площади дрова для костра. По толстому бревну в каждой руке — прихватил те, что были привалены к стене. Гвардейцы тоже присоединились — оборвали ставни с окон, разобрали какую-то повозку. Другие принесли из погреба фляги с бренди и ламповое масло, чтобы быстрее разжечь огонь. Я открыл дверь и последовал за Горготом.
— А ну вернись, шлюхин ты сын!
Я закрыл дверь. Все подняли брови.
— Королева не в себе, — сказал я.
Шесть голов в золоченых шлемах повернулись обратно, и я прошел посередине.
Нежить захватила город, захватила нас всех, хотя многие еще не знали об этом. Возможно, огонь мог ослабить ее хватку и очистить воздух. Готтеринг был словно заклинание, словно огромная руна, сложенная из кусков человеческих тел. Магия крови.
Когда бревна были свалены на груду человеческих кож, я вынул из ножен Гога. Клинок блеснул на зимнем солнце, и можно было подумать, что на лезвии пляшет пламя. Я коснулся им дров.
— Гори!
И пламя действительно взвилось, танцуя на острие.
Куча загорелась быстро, пламя, подпитываемое маслом и спиртом, вонзило горячие зубы в древесину. Почти тут же сквозь дым донесся запах горелой плоти. Воспоминания унесли меня в Логово, где я бродил меж обгорелых тел, отыскивая Игана из Арроу. И мгновение спустя — другое воспоминание: крики тех, кого пламя оставило в живых. Только это не было воспоминанием.
— Что?
Я наклонил голову и прислушался. Кто-то причитал высоким голосом.
Капитан Харран ворвался на площадь
— Это из той рощи на холмах, на западе, — Пустой Лес.
В трех сотнях метров от Готтеринга был другой остров, заваленный буреломом.
Милосердие нежити, сказал Гомст, в том, что в конце концов она дает тебе умереть.
Но не сейчас.
Люди Готтеринга были еще живы. Все еще чувствовали. Где-то в лесу почти две сотни горожан, освежеванные, без пальцев, глаз и зубов, выли, когда я жег их кожи.
— Йорг! — крик, почти вопль.
Катрин стояла в дверях, бледная, каштановые кудри растрепались.
Я подбежал с мечом в руке и оттолкнул ее.
— Оно… оно было сильнее. Я не могла его остановить, — сказала Катрин у меня за спиной.
Миана лежала перед камином, в котором потрескивали дрова, на большом кресле, многослойные юбки были задраны. Ее руки и ноги скрючило от боли. Блики огня плясали на туго натянутой коже живота. На красной плоти, скрывающей моего ребенка, виднелся белый отпечаток трехпалой руки.
— Миана? — Я подошел ближе и сунул Гога обратно в ножны. — Миана?
Что-то холодное коснулось моей груди. Возможно, та же трехпалая рука. Не понимаю поэтов с их цветистой манерой выражаться, но в тот миг мое сердце и правда застыло, обратившись в тяжелую сжатую рану при виде всего этого. Я зашатался от боли. Слабость наслала на меня нежить, это точно.
— Миана?
Она посмотрела на меня невидящими глазами.
Я обогнул дверь и едва не сбил с ног Катрин.
— Ты уходишь?
— Да.
— Ты ей нужен. — Гнев. Разочарование. — Здесь.
— Нежить тянется к ней и к моему сыну, — сказал я. — Но где бы ни была эта нежить, здесь ее нет.
Я оставил ее, оставил Миану, оставил гостиницу. Я поспешил мимо костра, в котором пузырились и таяли кожи и дымящийся жир стекал на мостовую.
Братья следовали за мной по пятам, я забежал за угол пекарни, туда, где было видно далеко на запад над ясными водами — где среди деревьев меня ждал враг. Я подождал, заставляя себя не двигаться, считая удары сердца, стараясь, чтобы ко мне вернулась ясность ума. Мгновения утекали, а я лишь слышал далекий вой и видел темные отражения ветвей, тянущиеся к Готтерингу.
— Поверхности и отражения, Макин, — сказал я. — Миры, разделенные такими тонкими границами, невидимые, непостижимо глубокие.
— Простите, сир?
Макину было явно важнее соблюсти формальность, чем понять, о чем это я.
Каждая частица меня взывала к действию. Моя жена лежала в муках, заклейменная, чужая мне, тюрьма для моего сына. Моего сына!
Отец сказал бы мне: «Найди себе новую жену». Пригвозди обоих, мать и дитя, к полу единым ударом меча и езжай дальше. Пусть нежить подавится. И я бы сделал так, если бы не оставалось лучшего выбора. Я сказал себе, что сделаю это.