Имя - Война

Витич Райдо

— Ну вот, кого на пошлости тянет? Это ты сказал, не я.

— А ты подумал.

— Что думать? Матрона вон рядом, что беркут-степняк. Так что мечты останутся мечтами, и моральный облик твоего друга-офицера останется незыблемым и монументально устойчивым.

Николай не сдержал смешок и опять покосился на синеглазую. И тут же посерьезнел, одернул себя — что это он? Ну, хороша, что скажешь? Однако нужно и понятие иметь — ребенок совсем. Вот было бы ей лет восемнадцать, тогда бы он, пожалуй, решился поухаживать… да нет, точно, решился бы.

И качнул головой — глупости какие в голову лезут!

Хлопнул друга по плечу, увидев приближающуюся

компанию товарищей:

— Наши идут, и Ганя с ними, — усмехнулся со значением.

Александр расплылся в улыбке и широко развел руки, приглашая девушку в цветастом платье в свои объятья. Про молоденьких комсомолок он мгновенно забыл.

Прозвучал гудок, и тут же первое предупреждение о том, что поезд отходит. На перроне засуетились. Провожающие спешили сказать то, что еще не сказали, на деле повторяя в сотый раз уже сказанное. Отъезжающие спешили занять свои места.

— Все, все, бегите, — обняла девочек Надя и подтолкнула к тамбуру. — Не выходите из купе!

Крикнула уже в спины подружкам.

Лена с Надеждой зашли в вагон и встали у окна, чтобы помахать на прощанье, вместе с другими. Рядом стояла молодая женщина, держа малыша лет трех на руках и ее:

— Напишу…

Сливалось с Лениным:

— Не беспокойся за меня!

И множеством других заверений:

— Позвони…

— Да, да…

— Счастливого пути!…

— Санечку у окна не держи. Продует…

— Машенька, я люблю тебя!….

Поезд тронулся. Качнулся перрон и пошел в сторону, но провожающие еще шли за вагонами, надеясь задержать минуты расставания.

Девушки переглянулись, улыбнулись, и резко, в унисон гудку закричали:

— Ура!!

— Едем, едем, Лена! — подпрыгнула от радости Надя, обняла подругу. Та взвизгнула от восторга и рассмеялась:

— Ура!

— Ага, твой брат — чудо! Отдельное купе, командирский вагон, — понизила голос Надя, сообщая Лене известное, и покосилась на пассажиров: дородная женщина с косой вокруг затылка распихивала корзины и чемоданы в купе, загораживая проход другим. Маленькая девочка стояла у дверей купе N 22 и сосала палец, пытливо осматривая проходящих мимо людей. Молодая женщина в строгом костюме стояла у окна с мальчиком лет десяти и улыбалась, подставляя лицо встречному ветру. Мальчик же строил рожицы девочке-ровеснице, стоящей у соседнего окна. Та смотрела на него исподлобья и хмурилась, а потом показала язык. И получила легкий шлепок от бабушки, которая тут же отвела ее в купе. Два капитана смеялись, что-то рассказывая молодой женщине в веселом цветастом платье.

— Смотри, смотри, — округлила глаза Надя. — Это артистка, да?

И пихнула Лену. Та оглянулась, посмотрела на красавицу в платье с маками, отрицательно качнула головой:

— Нет, наверняка жена капитана. Вон того, крепкого, с седыми висками. Видишь, он ее обнимает.

— Ну, и что? Это муж ее, да? А она Серова? Сама Серова!

— Да никакая это не Серова, нашла, тоже! Пошли в купе, что смотреть…

— Не Серова… — разочарованно протянула Надя, но все ж не пошевелилась и взгляда от троицы не отвела. Пришлось Лене брать подругу за руку и вести в купе.

— Уф, как здорово! — продолжила восхищаться Надя уже и там. Оглядела помещение, потрогала занавесочки, пощупала столик, попрыгала на сиденье. — Поверить не могу!

Лена снисходительно улыбнулась.

Ее брат Игорь относился к очень привилегированной особе, хоть и имел всего лишь звание капитана, и служил на каком-то непримечательном объекте — то ли коммутаторной

станции, то ли телеграфе. Он не говорил, она не уточняла, потому что точно знала — ее брат не тот, за кого себя выдает. И телеграфа того не найти, и лычки капитана — прикрытие. А иначе не уезжал бы Игорь в командировки на месяц, а то и год, и как раз в самые тревожные для мира дни, то во время боев в Испании, то Финской войны. И не появлялись бы в их доме люди с обветренными лицами и острыми взглядами, немногословные и подтянутые. И не исчезали так же внезапно, как появлялись, не оставляя после себя даже запаха папиросного дыма. Не был бы Игорь в курсе политических событий мира, не привозил из "обычных, производственных" командировок приметные вещицы: пилотку с кисточкой, толстые вязанные варежки с удивительным искусным орнаментом. Не возил семью в СВ на отдых, не отоваривал под праздники деликатесами, не дарил младшей сестренке на день рождения шикарные платья. Наконец, не смог бы найти ее отца. Настоящего.

Сколько себя помнила Лена, она всегда считала, что родная сестра Игорю и Наде, лишь подрастая, сообразила, что Надежда — жена Игоря, но как привыкла сестренкой называть, так и продолжала. А в прошлом году заподозрила, что и Игорю не сестра. Не похожи они: он темненький, она светленькая, он остроносый, у нее горбинка на носу, он кареглазый — она синеглазая. Он высокий, стройный, она невысокая и не очень стройная, неуклюжая какая-то.

Летом того же года, в Адлере, где они отдыхали, она и решилась задать вопрос брату:

— Почему мы не похожи?

Игорь внимательно посмотрел на нее, пропустил песок сквозь пальцы и тихо спросил:

— Сама как думаешь?

— Мы не родные?

Мужчина отряхнул ладони и нехотя кивнул:

— Мы нашли тебя в одной деревне. На постой попросились и случайно увидели тебя. Под столом сидела, крепко обнимая ножку. Маленькая, грязная, худая. Хозяйка сетовала, мол, мать твоя проездом у них была, недужная, остановилась так же на ночь да померла. А ты малая совсем, не говоришь еще. Куда девать? Документов никаких у женщины не было, даже как звать не спросили. От имущества только сумка да пальто осталось. Куда, к кому, зачем ехала, где твоя родня — неизвестно. А у хозяйки своих семеро и лишний рот не нужен.

Игорь свесил голову, хмуро поглядывая перед собой, потер шею:

— Паршивая баба… Оказалось, что ты у нее вторую неделю жила, и все под столом, чтоб не мешалась. Голодная была, доходная: кожа, кости и глаза. Испуганная. Надя тебя еле из-под стола выцарапала. На руки взяла и все — посмотрели друг на друга и поняли — наша ты, не оставим. Взяли. Так случилось, детей у нас нет и не будет, чужого ребенка присваивать, когда возможно у него кто-то из родни есть, тоже вроде не по-человечьи. Вот и решили — станешь нашей сестрой.

Лена с замиранием слушала брата и вдруг обняла его шею крепко, испугавшись, что он своими словами отодвигает ее, почти зачеркивает, выгоняя в неизвестность, к незнакомым и непонятным чужим родственникам:

— Вы мои родные!

— Да ты что, Леночка? Что подумала? — улыбнулся он, обнял в ответ. — Эх, маковка, не то у тебя в голове, ой, не то. Сестра ты нам была, есть и будешь. Самая родная и самая близкая. Но и кровь родную знать надо. Времена тогда лихие были, люди мерли как мухи. Сирот, беспризорников было — дивизии. И каждый бы за родню, пусть самую дальнюю, самую паршивую, руку бы отдал. Ты подумай: мать твоя умерла, а отец? А вот представь — жив. А может братья, сестры есть. Откажешься?