Имя - Война
Шрифт:
— Да. Вы тоже?
— Точно. До конечного пункта вместе будем.
— К родственникам едете?
— К другу. Женится, а мы вроде как, шаферы.
— Ого! Поздравьте от нас.
— Обязательно.
Александр шалил, безбожно флиртуя с глупышкой, а Николай мял папироску в руках и пялился на Лену, понимая, что слишком наглеет, и все же был не в силах отвести от нее взгляд.
Тепло было в груди от вида девушки, застенчивого румянца на ее щеках, по-детски припухших губ, наивности, сквозящей в глазах. Нежная, юная, чистая.
Напрасно
Плевать сердцу и глазам плевать. Потянулся всем существом, как деревце к солнцу, и хоть закори себя. Вот ведь пристало, отмерялось судьбой вмиг, ни за что ни про что пропасть в синеглазке, ухнуть, как в омут, в несмышленку.
Лена осторожно, робея и смущаясь, косилась на Николая и с трудом делала вид, что интересуется больше разговором Надежды и Александра. И даже завидовала бойкости подруги, что с непосредственностью умудренной жизнью женщины кокетничала с симпатичным офицером. И осуждала одновременно: как же она может так нескромно вести себя. А взгляд отмечал совсем другое — теплый оттенок глаз Николая, широкие плечи, пальцы, что мнут папироску. Что ей в них, что они ей? А сил нет, как нравится поглядывать.
Взять — ничего в нем такого, а все же что-то есть — волнующее, притягательное. То ли жест этот простой, то ли взмах ресниц, то ли взгляд вроде серьезный и все же добрый, лучистый, профиль волевой, осанка военного.
Вело от него, веяло сильным, притягательным. Но куда понять девчонке, что же это такое загадочное влечет ее в мужчине. Вот и сидела дурочкой, лишь мысленно отвечая на вопросы Николая, так же бойко и остроумно, как Надежда отвечала Александру, и в воображении принимала разговор с обоими мужчинами на равных, говорила умно и рассудительно. На деле же рта не открыла, боялась глупой, косноязычной показаться. И все за прямой осанкой следила да прятала под серьезность смущение. Косу на десять раз сплела и расплела.
— Ладно, мы пойдем, покурим да чай спросим, — хлопнул по колену Александр. — Не скучайте и готовьте пироги.
— Обязательно, — заверила Надя.
Саша встал и бесцеремонно вытолкал друга из купе. Тот оглянулся, встретился с чуть испуганным и растерянным взглядом Лены и поспешно прикрыл дверь за собой.
— Лен, ты чего сидишь, как кол проглотила?! — зашипела на нее тут же Надя. — Сказала бы что-нибудь, а то как немая! Посмотришь, дура дурой.
— Сама такая! — огрызнулась та и косу за спину откинула. — Тебе лишь бы языком молоть. Думаешь, все такие?
— Эк пофартило! Чуял — с детским садом придется ехать, так и случилось, — засмеялся Дрозд, прикуривая папироску. Николай кивнул, не слыша его. Он смотрел в окно на летящие за ним облака и деревья, а видел Лену, что теребит косу и рдеет румянцем.
— Сколько им, как думаешь? — спросил тихо.
— Да по пятнадцать, максимум. Ну и что? Хорошо не по пять. Надежда
— Она не угрюмая. Лена ее зовут, — сказал с теплом в голосе, что не заметил бы лишь глухой. Саша внимательно посмотрел на друга и присвистнул:
— Не запал ли ты на нее, старичок? — озабоченно нахмурился. — Не дури. Малолетка.
— Дурак ты, — недобро глянул на него Коля. — К чему и о чем говоришь?
— Так, на всякий случай. Четыре дня и школьницы налево, мы направо. А через две недели ать-два: здравствуй казарма.
Мужчина согласно кивнул, не взглянув на друга.
— Помни.
— Я?
— Не я же. Ты девчонке мозг пудришь от скуки, а она по наивности своей всерьез ведь думает — приглянулась.
— Советуешь как ты, бирюком сидеть, как пень с глазами? Я застрелюсь за четыре дня такого праздника!
— А с ними не застрелишься?
— И с ними застрелюсь, — согласился Дрозд. — В вагон-ресторан сходить, что ли, познакомиться с кем-нибудь.
— Нет, тебе точно надают по шеям за амурные похождения, из армии и кандидатов в партию выкинут как идейно ненадежный элемент.
— Я вообще-то не про знакомство с девушками, "пророк", — скривился Саша, окурок откинул. — Но даже если и да, что с того? Что ты как замполит: бу-бу-бу? Лето, брат, отпуск! Две недели вольной жизни всего-то! И настроение, поверь, весь мир бы обнял! Что ж в этом плохого?
Николай улыбнулся, тоже откинул за окошко окурок:
— Ничего. Сильно только не шали.
— Чуть-чуть, — подмигнул, и Санин рассмеялся:
— Ты не Дрозд, ты стрекоза. Лето красное поешь.
— Нехороший намек. Слышу нотки Крыжановского.
— Вот его не надо в светлую песню отпуска приплетать.
— Идет. Пошли за чаем, заодно познакомимся с проводницей. Я краем глянул — ой. Без артподготовки не взять.
Санин лишь головой качнул: неисправим. Дорвался Саня до свободы и одурел от нее.
— Чувствую, придется мне за тобой приглядывать, чтобы в историю не вляпался.
— Никаких историй, старичок, — клятвенно заверил тот, но, судя по лукавому блеску глаз, историй предстояло пережить немало. Четырнадцать — по количеству дней отпуска. На меньшее Дрозд был не согласен.
День промелькнул, как миг. По широте душевной Александр перезнакомился со всем вагоном и плавно перетек в соседний, к комсомольцам, которые следовали с агитвыступлением в Минск. Уже ночью Николай еле утащил его в свое купе.
— Ничего вы за чаем ушли, — проворчала Надежда, свесившись с верхней полки. Саша начал извиняться, шутить. Полез наверх, на свое место. А Николай сел и опять как примороженный смотрел на Лену. Девушка в полумраке помещения показалась ему вовсе ирреально красивой, неземной.