Имя - Война
Шрифт:
Лена задумалась:
— Нет. Ты прав, корни свои знать надо, но…
— Боишься? — с пониманием посмотрел на нее брат.
— Есть такое, — призналась.
— Однако известие, что мы не единокровные, тебя не испугало.
— Я догадывалась. Я же не слепая и не маленькая, Игорь: вижу, понимаю, складываю.
— Да? — он широко улыбнулся, с хитринкой поглядывая на девушку. — Что еще сложила?
— Неважно, — прикрыла ресницами лукавый блеск глаз. — Болтун — находка для шпиона, потому придержу свои знания при себе, а язык за зубами.
— Мудро, —
— Можно еще вопрос?
— Валяй.
— Ты нашел кого-нибудь из моих? Ты сказал: отец, братья, сестра.
— Предположение, не больше. Но кое-что намечается. Если все сойдется — я тебе скажу, скрывать не стану. Ты ведь уже большая, — засмеялся, но взгляд карих глаз был серьезен и чуть пытлив.
— Достаточно большая, чтобы понимать — главное не кто тебя родил, а кто воспитал. Я люблю вас и буду любить. И спасибо, что не ушел от ответа, а честно все рассказал.
— Не за что, — загрустил мужчина. — Будет мне нагоняй от Наденьки. Мы с ней говорили, что надо бы тебе знать о твоих корнях, но она считает, что еще рано, травмировать тебя боится.
— Я сильная.
— Не сомневаюсь.
— Я сама скажу ей, что все знаю, и успокою.
Игорь неопределенно пожал плечами.
С того дня прошло больше полугода, почти ничем не примечательного в своих делах и заботах. Надя повздыхала, понаблюдала за Леной и успокоилась. И никто больше не возвращался к теме родства. А в начале сорок первого года Игорь вернулся из очередной командировки и положил на стол перед Леной вырезку из газеты.
— Это твой отец, — сказал тихо. И отошел, сел на диван, чтобы не мешать девушке, но и, не желая оставлять ее одну в такую минуту.
Лена с трепетом, которого не ожидала от себя, развернула листок и увидела фотографию мужчины в белом халате. "Ян Артурович Банга, ведущий хирург Брестской клиники, является примером для своих коллег", — стояла подпись мелким шрифтом под снимком.
Ян. Артурович. Банга.
Отчего-то тогда у нее возник лишь один вопрос:
— Он эстонец?
— Латыш. В клинике всего полгода, поднял ее фактически из руин, специалист самой высокой категории, коммунист, отзывы сослуживцев самые положительные. Тебе есть чем гордиться.
— Он мой отец, — напомнила Лена, намекая, что иных достоинств ему можно и не иметь. И тут же поняла, что сразу приняла мужчину на весьма посредственном снимке. Приняла как отца, как человека. Как факт неоспоримый.
Почему?
Неужели так хотела увидеть, узнать отца? Родного человека, свою кровь?
Но, оказывается, скрывала это даже от себя.
— Не думала, что найдется, — прошептала, сообразив, отчего отталкивала свое желание. И призналась брату. — Я, наверное, не очень хороший человек и отвратительная комсомолка — надо мной довлеют страхи.
— Не бери в голову, — отмахнулся Игорь. — Нормальное состояние для девушки пятнадцати лет.
— Я должна быть сильной и смелой.
— Будешь.
— Не поняла?
— Лена, я знаю, как вы проверяете свою волю, стойкость и так далее, — улыбнулся мужчина, но взгляд был холодным и немного укоризненным. — Хлопаетесь на асфальт на колени с разбегу, держите уголек на вытянутой ладони. Кто испугался или заревел — трус, и ему не место в комсомоле. Я предлагаю другой вариант проверки — ты поедешь к отцу. Одна, без всяких предварительных звонков, переговоров, встреч. Сама поедешь. Сама его найдешь, сама решишь разговаривать или нет, открываться или оставаться в тени. И ни слова никому не скажешь о нем или о поездке до июня. Это испытание посерьезней.
— Я согласна, — заверила Лена.
И выполнила свое обещание. А Игорь свое.
Как только отзвенел последний звонок с последнего урока и в школьной жизни Елены наступил перерыв до осени, он сам сообщил Надежде, что собирается взять билет для Лены до Бреста. Впервые за все время, что девушка помнит себя, Надя возмутилась на Игоря и категорически воспротивилась его решению. Спасла положение Вильман, прилетев к ним с известием, что тетя Зосима приглашает ее погостить в Брест, да вот беда, мама одну не отпускает. Вот если бы с ней отпустили Скрябину…
Игорь довольно улыбнулся и заверил, что они едут. Билеты он берет на себя.
Наде осталось лишь смириться и помочь девушке собрать вещи.
И вот они в поезде, и вот Надя Вильман прыгает от радости как козочка, а Лена… Ее сердце колотиться в такт вагонным колесам. На душе и страх и радость, и тревога, и восторг, и грусть, и сожаление, и ожидание. Весь сонм чувств, что мучили её пять месяцев, не давали ей спать. И сейчас не отпускают.
— Ты, чего, Лен? — озадачилась Надя. — Переживаешь, да?
— Нет, — поспешила отнекаться та и даже изобразила беспечную улыбку. — Все хорошо. Интересно, кто с нами едет?
— А представь — никого, — округлила глаза подруга. — Целое купе наше! Делай, что хочешь! Чур, я сплю на верхней полке!
— Сегодня. А завтра я.
— Справедливо. Ночь ты, ночь я, идет?
Николай и Александр курили в тамбуре, поглядывая на мелькающие дома и деревья за окном.
— Влетит тебе когда-нибудь за твои шуры-муры. Пропесочат на комсомольском собрании.
— А я светлый облик офицера не пачкаю. Ну, нравятся мне женщины, что ж теперь? — засмеялся Александр.
— Женись.
— Как Валентин? Так я Груни не встретил. Вот как только, так сразу.
— Валька нас не ждет, — протянул Санин, письмо Валькино вспомнив. Больно оно на шифровку было похоже, с подтекстом. Взять хоть: "выдали нам всем ордер в Могилевку". Это как? Неужели медальоны смертников выдали? А это: "Петька из Белостока вернулся, говорит, в Доме офицеров с ребятами из Люфтваффе за жизнь говорили. И выходило, как всегда: у них хорошо, у нас ни черта".