Инга. Мир
Шрифт:
Перед глазами проплыло растерянное и брезгливое лицо матери. И темное море, плеская мелкими волночками, повторило слова, сказанные давно и устало.
— И что теперь? Постоянно с психиатрами? Владислав, какой ужас, мне сказали, всю жизнь с диагнозом теперь!
Мама поняла тогда, что Нюха услышала. Поманив рукой, прижала к себе, целуя в макушку. Девочка смирно стояла, мучаясь услышанными чужими мыслями: раскаянием и усталым удивленным раздражением. Услышанное никуда не ушло, поцелуй и теплая мамина рука на плечах не растворили его. С тех пор так и звучало в ней.
Да. Кому охота иметь сумасшедшую дочь. На всю жизнь ушибленную на всю голову. Уж не правильной целеустремленной даме, директору
Олега он… он, как верное слово. Или совершенный танец. Его мама такая же. Она — яблоко без червоточины. Прекрасный старый Гордей… он как…
Она вскочила, комкая в руке плавки. И пошла обратно, привычно ориентируясь на хор мироздания, в котором цвета и черты менялись местами с запахами и звуками. Иногда ей хотелось быть как все. Идти, ощущая босыми ступнями не песню песка, а просто — он теплый, но уже почти остыл. И воздух, он пахнет морем, просто пахнет, а не поет, в полный ночной голос. Но для нее это было лишь переводом на человеческое, линзами в надетых на душу очках, и требовало постоянных усилий. Только с цельным можно было передохнуть, отпуская себя. Будто полынь, растертая пальцами, или внимательный, не отпускающий взгляд серых олеговых глаз, привязывали ее к реальности, не позволяя улететь, растворяясь.
На четвереньках она влезла в палатку, наощупь отодвигая босые ступни мальчика. Тихо укладываясь, прижалась холодной грудью к горячей спине. А он, сразу же повернувшись, облапил, целуя в шею под мокрыми волосами.
— Я волновался, — доложил, щекоча ухо губами, — как там твои травы, живут?
Она кивнула. И вдруг поняла, совершено успокаиваясь. Он бережет. Но и она бережет его тоже. Так правильно, когда оба, вместе. Не поводырь, нет. И она не позволит его обидеть. Никому. И этим, что остались на Казане, тоже.
16
Автобус что курсировал между Евпаторией и Щелкино был отменно белоснежным, в два этажа, полным кондиционированного воздуха и вымытого простора. Серега сидел, кинув на колени ветровку и, с удовольствием вытягивая ноги, ощущал себя кем-то богатым и даже знаменитым. Внизу за окнами торопилась назад степь, мелькали столбы вдоль железной дороги, а впереди справа уже торчал куб недостроенного реактора.
За спиной, оставленный в санатории, спокойно смотрел вслед автобусу каменный дракон, который еще будет, но в голове вот он — совсем настоящий, уже состоялся. И — живой.
Мечтать не буду, строго наказал себе Горчик, просто рассмотрю его, чтоб после сделать правильно. И закрыл глаза. Но дракон отвернулся, исчезая из мыслей. Вместо него на огненных веках села Инга, поворачивая лицо с тихой улыбкой, и руки согнуты, держат густые волосы.
Ну… да. Сказал сам себе, свое привычное. К ней же еду, вот и мысли. Суеверно старался не связывать их с будущей работой, которую он закончит. А там…
На автовокзале, подумав, решил к Гордею не идти. Старик любопытный, он его, конечно, на байде доставит, но будет сидеть позади, вздыхать, стараясь, чтоб тихо. При нем не сильно поговоришь. А просить, чтоб побыл в лодке — обидится. И жив ли?
Идя к основанию мыса по цивильному пляжу, наверное, единственный одетый среди лежбища плавок, купальников, панамок, шляп, красной обгоревшей кожи и загара, одернул себя. Типун тебе на язык, Горчик, дед крепкий, как глыба, чего ему сделается. Но пошел быстрее, аккуратно обходя тела.
Снизу его рассматривали лежащие дамы, некоторые в ответ на взгляд значительно, но лениво улыбались, кто-то попросил закурить, и Горчик извинительно развел руками, хотя в кармане рубашки просвечивала красная пачка винстона. Перешагнул через
Ровно шагая по светлой, припыленной высохшей глиной дороге, Горчик улыбнулся, немного криво, опять подумав о времени. Черт и черт, семь лет назад он тут был. Те пацаны давно уже выросли, если гоняют, то не на великах.
Дорога плавно упадала в низины и выбиралась из них, чтоб изогнувшись широкой дугой, показать великолепное — древний, миллионы лет назад сотворенный кратер, огромный, заросший травой по некрутым просторным склонам. И снова утекала к правому краю, ведя себя и людей над чередой бухт. Дальше первых трех-четырех бухт дорога пустела, только вдалеке чернели силуэты послушных лошадок, что брели через степь, везя отдыхающих. И к дальним бухтам, белея на синеве, катили по морю катерки и моторные лодки.
А вдруг в его бухте кто-то поселился? Вдруг там изменились очертания скал, что-то обрушилось, или сполз берег? И его тайные рисунки погибли. Или маячат у всех на виду и рядом фотографируются тетеньки с детишками…
Но одним из умений прожитых лет стало умение отгонять страхи, держа их на нужном ему расстоянии. Потому мерно шел дальше, положась на судьбу. Все равно я тут, думал, дергая плечом, и вытирая пот с худых щек, скоро сам все увижу.
Подходя к тайному спуску, вдруг понял, мысли о дальнем прошлом сменились мыслями о взрослой Инге, как оно бывает всегда, он давно это читал, первая половина пути — ты еще там, откуда идешь. Вторая — ты уже там, куда направляешься.
Правда, между двумя половинами вклинилось воспоминание, которого он не любил, и потому оно приходило редко, но вот поймало таки…
Он только вышел тогда, отсидев свою трешку по полной, да еще прихватив полтора года, уже в зоне, ну, не было другого выхода, или помирать, или так вот. И приехал. В Керчь. Нет, сперва поклялся себе, что искать не будет, просто поедет, навестить те места, где они были. К старой общаге хотел, и пришел, а там снесли все и построили богатый дом, весь в башенках красного кирпича. А такой славный вечер, так хорошо летали стрижи, мелькая перед лицом, и пахло акацией, в смерть просто, после пяти лет кромешного этого. Так что, на набережную пошел, все равно — кто тут его, помнит-то.
И там, стоя на газоне за старой, толстой, как сказочный дуб, ивой, вцепился рукой в корявую кору. Листья узкие, висели зеленью перед лицом, трогали нос, щекотали. По акватории кругами катался, выписывая пенные вензеля, катерок, выл бодро и натужно. Гуляли люди, такие майские, он все никак привыкнуть не мог — нарядные такие, чистые. Как в магазине куклы.
А маленький, толстощекий, в белых шортах, таскал машинку. В руке. Садился на корточки и, надувая щеки, тырырыхал, возил взад и вперед, тараща глаза под жесткими ресницами. Черт его знает, сколько с виду лет. Наверно, три или четыре. Вставал, оглядываясь, боялся — потеряется, наверное. И тогда был, ну точно, как говорил Серега Горчик, валяясь головой на коленках своей смуглой, любимой своей Инги Михайловой, — пузырь на ножках, черный такой пузырь.