Инга. Мир
Шрифт:
Тогда Нюха встала, потягиваясь и расстегивая пуговицу шортов. Зацепила пальцами поясок и стала, извиваясь, как змейка, выползать из них.
— Хочешь? — промурлыкала, — так хочешь, что даже не будет сегодня танцев, да? Начнем прямо сейчас, мальчик Абрикос?
— Ну, ну, — Абрек выставил широкую ладонь с короткими пальцами, — успеется, лапа. Я тебе говорил про гостей? Скоро будут. А пока посиди, а хочешь, станцуй мне.
Он захохотал, будто пошутил ярко и метко.
— Приватный, а? Мне, приватный. Типа мы с тобой, в первый раз типа! На столе, Ню, подергайся.
На
Окно было закрыто. Но видимо, открыто другое, за углом, потому что девичий и мужской голоса говорили что-то, сливая слова в невнятные фразы, состоящие лишь из интонаций. И Серега поежился, слушая, не ожидаемо расслабленный и понукающий мужской голос. А — женский, ясный и вкрадчивый, будто хозяйке его далеко за тридцать и все эти тридцать жизнь умудряла и травила ее своей низкой циничной мудростью.
Длинное очень красивое тело, иногда локти или опущенные руки, что снова улетали вверх, к волосам, чтобы поднять их, обнажая шею — последнее, что было скрыто, пышными, мелко витыми волосами. И когда копна, переливаясь и увертываясь, подхватывалась ладонями, показывая тонкий рисунок шеи, дыхание мальчика умолкало вовсе. Горчик понимал, почему.
Ее можно нарисовать. Вот так. Одним медленным росчерком, жирной блестящей линией. Фломастер. Чтоб… блестело и липло к пальцам…
Голос слышался снова, такой раздражающе ясный, и одновременно невнятный.
…Дразнит. Она его дразнит. Незачем понимать слова, и так все понятно. Загар красивый какой…
По бедру пробежал длинный блик, тело повертывалось. И Горчик в растянутом времени, в котором нужно было пока молчать и ждать, успел подумать — тело. Не фигура и не Нюха Олеги. Тело. С плоским животом и светлым треугольником лобка, сходящимся в четкую черточку тени, где смыкались ноги. Пока еще смыкались.
Мысль рассеклась странным звуком, близким. Толкнулось рядом плечо.
— С-с… — проговорил Олега, уже откачиваясь и начиная движение, а Горчик одновременно с ним начал свое, — с-скотина… убью…
Успел вклещиться в локоть и, подбивая ногой Олегово колено, вывернул к себе, нагнулся над запрокинутым бешеным лицом, затеняя его — желтое от света из окна, своей черной тенью.
— Заткнись, — прошипел в ответ, захватывая жесткой рукой растрепанные волосы и удерживая парня, как был — на коленях, с запрокинутым лицом. Пока тот не стал вырываться, нагнулся, прислоняясь к уху. Заговорил, мерно дергая плененные волосы:
— Все… просрешь… кретин… у него тут… шестерки. Кругом. Понял?
Сам кивнул головой Олеги, и в серых глазах мальчика блеснуло. Он втянул воздух сквозь зубы, ответил злым шепотом:
— Все. Пусти.
Горчик убрал руку. Поднялся, держа Олегу за плечо. И не давая ему повернуться к окну, где перебрасывались ленивыми словами, играя
— Окно там, открыто. Нужно пройти чисто, чтоб никто. В дом прямо. В дверь. Там вроде нет. Кроме них. Понял? Берешь Нюху, сразу. Я мужика.
— Ты?
Горчик нетерпеливо кивнул, отметая удивление в вопросе, и повторил с нажимом:
— Я — его. Пока я, ты ее в это окно, сюда. Как пришли. Моцик кинь. Бегите сразу, в дюны. И в воду. Под причал.
Замолчал, чтоб не мельтешить, ждал, надо ли повторять. За углом, где распахнутое окно посылало в электрический свет площадки под стрижеными деревцами ленивые голоса, протопал кто-то. Крикнул вполголоса. Засмеялся, удаляясь. Снова застукали шары под ударами кия. Очень сильно пахли ночные цветы, видно рядом была клумба, запах просто сшибал с ног. Мешал слушать.
— Закрыто, — мрачно сказал Олега, — снутри.
Серега обрадовался тому, что все услышано и повторять не придется.
— Открою. Или выбью. Ты главное, девчонку сразу. Справишься?
— Д-да, — с сомнением отозвался Олега. И Серега вполне его сомнение понял. Она с таким удовольствием танцует, подхватывая руками маленькие груди, присаживаясь и снова вытягиваясь. Для сидящего в кресле, который для них, через окно, состоит из макушки в потных волосах, перекошенных плеч и толстых локтей на подлокотниках. И одного колена, тоже большого.
«Лицом к двери сидит. Плохо. Ну… ладно…»
Он тронул Олегу за локоть и стал пробираться прочь от голосов, по узкому пространству между высоким забором и задней стеной дома с прикрытым окном, под которым прятались. Щель была завалена досками и старым железом. А в самом заборе они, когда стало темнеть, тихо и аккуратно выломали щель, в которую и пролезли.
Другой стороной пансионат выходил на окраинную городскую улицу, и там, рядом с воротами стояла стая черных мотоциклов. Все нужно сделать прямо здесь, мрачно думал Горчик, вспоминая, как глядел в небрежно занавешенное окно, отметая взглядом танцующую Нюху, и укладывая в памяти нужное: спинка пустого стула с другой стороны стола, приоткрытая дверь в коридор, ведущий к входной двери. На столе, рядом с тонкими щиколотками, и ступнями, схваченными стриптизерскими босоножками, ненужное, мелкий хлам, какие-то цветные тряпки, скомканные вещички. Наверное, девочки-дансерши тут ошиваются, наверное, у Абрека есть и другой номер, а в этом он с девочками. Ну, ладно. Боты у ней хороши, тяжелые, с каблуками. Успеть бы.
Захламленное пространство кончилось, и они свернули за угол, в короткую косую тень от крыльца. Дверь домика была приоткрыта, чернела узкая щель. Горчик выдохнул с мрачным удовлетворением. И стараясь не думать о том, что произойдет, если их застукают и повяжут, его и этого, сына Инги, мальчишку, и он взрослый дядька, окажется виноват, плавно шагнул сбоку к ступеням.
Абрек смотрел, раскинувшись в кресле. И снова, как всегда, удивлялся. Вроде и делает такое, как все. Ну, повернулась, ручками повела, лыбу придавила, ротик открыт, язычок мелькает. И опять он на взводе, будто она уже под ним, будто он ей — и царь и боженька. Бывают же такие телочки, тыщу лет такой не встречал.