Инга. Мир

Блонди Елена

— Ба, я все равно поеду.

— Конечно. А то я поеду сама. Езжай завтра, с утра. Но там, прошу тебя, будь умницей, не лезь, пусть все, что можно — сами. Но если уж надо, глотки перегрызи, всем.

— Перегрызу, — послушно согласилась Инга, и в три глотка выпила воду, — еще как. Всем.

Поцеловала Виву в щеку и поднялась. Подумала стесненно, да, Вива права, нельзя бежать впереди выросших детей, стараясь решить все их проблемы. Если бы она не позвонила сыну, он подождал бы до утра, это точно. Он ее бережет.

— Я поеду утром. А сегодня с вами буду. Вечером еще Олеге позвоним, да?

— И сходим на крепость, я там давно не была, — Вива улыбнулась, — ты иди, я отдохну, пока жара.

Инга спустилась, а Вива заплакала, радуясь, что Саныча дома нет,

не станет покашливать и утешать с упреком, а после расстроится так, что ей снова, как всегда, придется утешать его.

Она плакала, комкая маленький бумажный платок и промакивая глаза. Чутко слушала, не зазвучат ли на лестнице шаги. И внутри стерегла себя, ловя приступы страха, и убивая их, когда поднимали головы. Она не сможет, если с Олегой случится что-то. Не сможет. Но ей только надеяться. Просить. И не позволять воображению плодить демонов, сладострастно рисующих злые картины возможных несчастий.

17

Абрек был темным пятном с рваными острыми краями и тяжелой серединой, но хуже всего то, что в темной массе не было глаз и рта, только приблизительно угадывалось их место, и когда он говорил и смотрел, то гудящий лающий звук вибрировал по всей поверхности, подергивая ее жирной рябью, в которой взблескивало в разных местах. Самым страшным было то, что он о себе это знал. И знал, что Нюха его видит. Потому, усмехнувшись, махнул рукой, отсылая Леху и плотно усаживаясь напротив девочки, облокотился рукой на захламленный стол, а другой поднял початую бутылку, сдергивая зубами пробку, плюнул ее на стол. Аккуратно налил в стаканчик и тогда поднялся, обошел стол и вложил его в пальцы Нюхи.

— Немного, — сказал заботливо, — я ж понимаю, девочка моя Ню, нам с тобой еще до утра дожить, много чего сделать. Ну, пей, лапушка.

Поднял ее вялую руку и прислонил стакан к полуоткрытым губам. Нюха глотнула. Уже держа водку сама, допила и поставила стаканчик, между рваной блестящей шляпой и пузырьками со сценическим гримом. Посмотрела на Абрека ясными глазами, из которых уходил покорный ужас.

— Мне бы еще, Саша. Столько же.

Улыбнулась, встряхивая копной волос. Из темного пятна Абрек постепенно превращался в человека, свет из большого окна нарисовал приплюснутый нос с широкими ноздрями, блестящий лоб и изрытые оспинами щеки, русые волосы косой прядью на скуле. Не самый большой красавец, как всегда, подумала Нюха, но все же человек, а не болото, поставленное на попа.

В ее жизни было немного вещей, которые она совсем не могла увидеть без водки, и все они были очень плохими. Возможно, как раз это — полное отсутствие светлого — мешало ей совершить привычное усилие, из тех, что позволяли существовать и даже быть внешне просто девушкой, пусть странной, но все же несущей ложку ко рту, а не к уху. Мешала невозможность найти хоть малую искру хорошего, так ведь не бывает, пугаясь, знала она — чтоб совсем-совсем ничего. И когда это встречалось, то она становилась парализованной. Абрек это понял. Давно. Еще там, в Москве, когда познакомились лет пять назад. А в прошлом году взял ее в оборот серьезно. Олега вытащил, забрал. А потом сильно поссорились, он ей сказал, уходи, не могу так — врешь мне без перерыва. И она так испугалась, что останется без его серых внимательных глаз и упрямого лица, что снова принялась врать, нагромождая дурные и глупые слова.

Этим летом Абрек нашел ее снова. С месяц владел Нюхой сам, выясняя, как удобнее пользоваться удивительной странностью красивой безбашенной девчонки. И в этом, как она после думала, ей даже повезло, Абрек никому не отдавал ее, забавлялся сам. Потом забрал в Крым, где она танцевала на его дискотеке, в серебристом вечернем купальнике, к утру раздеваясь и расплетая постепенно хитро свернутые косы.

— Моя девочка Ню, — смеялся Абрек, уводя ее в свой номер, чтобы там налить строго отмеренную дозу. И посмотреть, что сделают с Ню еще пятьдесят грамм водки. И через полчаса — еще. Ему нравилось видеть, как задумчивая светлая девочка, с размытым взглядом, будто она постоянно слушала что-то, чего не слышат другие, по его

желанию превращалась в сильную и бесконечно умелую женщину, бесстыдную и получающую от этого несказанное удовольствие. Никакого страха не оставалось в ней, а только жадная готовность делать еще и еще, веселая страсть к исполнению любых его желаний. Такая веселая и такая жадная, что, наконец, Абрека стало это раздражать. Ей все мало, злясь, думал, плеская водки и придумывая, что бы еще пожелать для себя — от нее. И злился еще сильнее, вдруг поняв, его ума уже не хватает. Тогда он решил отомстить, и доза спиртного изменилась. Он хотел, чтоб проснувшись, помнила, что происходило ночью. И сам вспотел, ожидая ее пробуждения и перебирая подробности. Месть удалась, он в полную силу насладился ее страхом, что вырастал, по мере того, как лежа рядом, сочувственно подсказывал ей воспоминания. После вышел, перебазарить с пацанами по делу, а когда вернулся, пришлось вытаскивать идиотку из петли. Тут он снова вспотел, на этот раз понимая, куда чуть не вляпался и что может сделать с ним ее богатая мамаша, если девка отдаст концы в номере уважаемого деятеля культуры, который поехал на ежегодный летний фестиваль. И махнул рукой, решив, пусть Ню делает, что делала, девка видная, и на ее танцы народ ломится смотреть. А дальше. Ну, кто знает, может, еще для чего приспособлю.

Да и опасно это, дергать ее, чтоб вспоминала себя ночную. Потому что как-то, лежа под ним и разглядывая потное лицо со свешенными волосами, вдруг сказала ясным змеиным голосом:

— Парни слаще, да, Абрек? Большие, грубые, чтоб помучили сперва. Чтоб…

И сказала такое грязное, такое мучительно сладкое, что он сразу кончил, хрипя и выкатывая светлые бешеные глаза.

Утром понял с облегчением — не помнит, напрочь не помнит. Но сказанного не воротишь. И вроде пора избавиться от чокнутой. А с другой стороны — выгодная она. И еще…

Глядя из жаркой толпы, как изгибается тонкое тело, разбрасывая руки, и под ней все, задирая цветные лица, двигаются в ее ритме, не могут вырваться, подумал, а ведь если про меня… может, и про других тоже?…

Следующим утром она проснулась в его постели. Рядом спал Леха, кинув через нее руку, а Абрек сидел в кресле, пил минералку и мрачно разглядывал занятую постель.

Нюха села, закрываясь руками и отодвигаясь от спящего. Абрек загудел что-то из своего болотного нутра, хлюпая и делаясь еще темнее, быстрее побежала по зыбкому блестящая жирная рябь. Ругается, догадалась Нюха, ругает меня. На тумбочке стояла бутылка, и она схватила ее, глотнула, чтоб увидеть и разобрать слова.

— Будешь приватные танцы плясать. Ко мне тут гости скоро, большие люди. Вот я их и угощу, раз не вышло ничо.

Глоток был небольшой, и что именно не вышло у нее ночью с Лехой, помощником Абрека, она не поняла. Но решила ночью убежать совсем. Туда, к Петру, где стояла для нее маленькая палатка и куда она убегала время от времени. А вечером на дискотеку пришел Олега.

Потом, когда за ней приехали, сперва Леха, и он приезжал еще раз, выследил, когда одна бродила по степи и медленно, гудя и постукивая членистой лапой по оттпыренному надкрылью, невнятно, но ясно объяснил ей, что именно сделают они с Олегой, она согласилась сама. И утром вылезла из палатки, поцеловав спящего Олегу между лопаток, забрала рюкзак и, поднявшись наверх далеко в стороне от сторожевой палатки, ушла им навстречу. Он сказал, ей нужно просто отдать долг, расплатиться. После этого иди девочка Ню, куда захочешь, все равно надоела, а сезон подходит к концу.

… Хорошо бы Абрек налил ей еще. Тогда к ощущению силы прибавится режущая ясность в голове. И если она удержится и не выпьет третьей отмеренной дозы, то сумеет сделать то, что решила. Убьет его. А после, наконец, утопится. Хорошо бы закрытыми глазами увидеть течения, пусть тело вынесет далеко отсюда. Или сделать так, чтоб не вынесло вовсе. Сейчас она еще не знает, как. Но впереди ночь и водка. Нужно сделать так, чтоб он правильно ее поил. Для нее правильно.

Но Абрек, усмехнувшись, убрал бутылку.