Инга. Мир

Блонди Елена

— Видишь? Кажется, совсем далеко. А все равно колышется.

Мальчик сел рядом, набрал воздуха и дунул. Паутинка быстро заколыхалась, мелькая.

— Ты сильный. Видишь?

— Угу. А мы — два дурака. Сидим и дышим. Нюша?

— Что?

Паутинка блеснула. Спряталась. Выждала и снова блеснула.

— Ты сейчас какая? Ты…

Качнулась окутанная тонкими кудряшками голова.

— Я на свету. Не бойся.

Лицо повернулось, небольшое, с огромными задумчивыми глазами, к темному, с четким

подбородком.

— С вами мне не страшно. Оказывается. С вами я буду все время целая. Понимаешь?

— Да.

Он прислушался. Сказал стесненно:

— Они там молчат че-то. Хоть бы скрипели.

Девочка молчала.

— Он. Ты видела он какой. Как… как волк. Прыгнул. За горло. Ничего, что я про это?

Она снова молчала, и, глядя в блестящие глаза, Олега сказал дальше:

— И татуировка эта. Факел там. Это же не просто так, да? Нюха, ты слушаешь?

— Да.

— Это тюремная же. Кажется.

Она тронула широкое плечо, надавила, укладывая. И легла сверху, касаясь губами его рта.

— Испугался?

Мальчик вздрогнул. В голосе услышалась ему та Нюха, что насмехалась, издеваясь. Угрюмо ответил:

— За нее боюсь. Видела же, как она к нему.

— Олега… О-леж-ка… Ты… глупый ты мальчик. Он — самый лучший. Сильный. Он весь из света. Чего ты глядишь, на картинку? Ты думай, что сделал. Ей не нужно его бояться. Никогда.

Мальчик вздохнул. И, откачивая голову, прислушался. За стенкой скрипела и жестко ударялась о дерево пружинная сетка Гордеевой кровати. Быстрее и быстрее.

— Ну вот. Хоть, как люди. Иди сюда. Нюха моя.

Она тихо засмеялась, прикусывая мочку уха. Невнятно сквозь зубы прошептала:

— Фу, какой ты. Слушаешь. Совсем паршивец.

У Олеги от снова услышанных интонаций по ступням пробежали мурашки, заторопились выше, к коленям, кинулись к животу.

— Я хочу…

— Да, — девичий шепот таял в рассеянном полумраке, — да…

— Чтоб ты мне была. И Нюха и девочка Ню. Что?

Поднял руки, ловя ее и насильно укладывая обратно, прижимая к груди.

— Дурак. Я хотела, с тобой вот. Ну…

Но он не отпускал. Проговорил медленно, с внезапной, невесть откуда взятой, может быть, из этого скрипа за беленой стенкой, мудростью:

— Ты такая и другая. Так есть. Я хочу любить обеих. Поняла? Чтоб не бояться, вырвется. Чтоб ты не боялась.

Руки, которыми она отталкивала его грудь, замерли. И ослабели, опуская ее плечи к лежащему мальчику. Щекоча, рассыпались волосы по его лицу.

— Чего ты смеешься? Я серьезно, а она…

— Ты хитрый Оум. Теперь у тебя две Нюхи.

— А то!

Под утро Серега встал, осторожно снимая с бока теплую руку Инги. Пожимаясь, натянул трусы, тихо пошел к дверям. Выйдя из дома на крыльцо, оглянулся

и вздрогнул. Она, в наброшенной на плечи рубашке, в светлых трусиках, молча торопилась следом, в шаге за спиной, держа его огромными испуганными глазами. Он виновато улыбнулся, качнулся к уху:

— Да я быстро. Мне в туалет.

Инга кивнула, встала рядом со столом, глядя, как идет, наклоняя голову и опустив руки со сжатыми кулаками. А он, через пару минут, стоя в дурацкой дощатой будочке, натянул, резко дергая, трусы и уперся лбом в занозистую дверь.

— Скотина ты, Горчик, — прошептал зло, а перед глазами стояло ее насмерть перепуганное лицо. Стоит там, в рубашке, босая. Боится. Ах, какой же скотина, идиот. Кретин. Как выйти? Как снова смотреть, будто не было этих двадцати лет? Не было непутевой с самого детства жизни. И той электрички, где она сидела на лавке, испуганная, а он уходил под лязг железок и кричал, нарисую сто раз, нет тыщу.

…А потом ушел из тайной комнаты, и там она проснулась — одна. Такая вот, как сейчас. С такими же глазами.

Он застонал. Вышел, распахивая дверь, быстро пошел, почти побежал к ней, в бледном утреннем свете, рукой прикрывая синий рисунок на сердце. Держался за ее глаза, видел, как с каждым его шагом уходит из них страх. Открывал рот — сказать, дать клятву, что больше — никогда. Никуда от нее, сдохнет, но рядом. Навсегда. И стискивал зубы, потому что — говорил уже. И она не поверит. Так же будет смотреть, каждый раз. Оххх…

Обнял свободной рукой. Она обхватила его талию, укладывая лицо на грудь и отпихивая щекой его руку с татуировки. Губы шевелились, щекоча кожу.

— Мне тоже надо. Ты никуда не…

— Господи. Ляля моя, моя цаца, бедная моя родная девочка. Ну, хочешь, я с тобой?

— Еще чего. Ты только стой тут.

Передернула плечами и вытащила из кармана рубашки его сигареты. Уронила на стол.

— Кури вот. Но я быстро.

Пока ее не было, он вытаскивал из пачки сигарету, ломал, укладывал на стол, вынимал следующую. Ломал.

Вернувшись, Инга взяла его руку, очень крепко. И они вернулись в комнату, легли, оба испуганные, оба вдруг понимая, после радости встречи — им жить. Не сказку, где свадебкой все кончается.

Страх длился несколько медленных вдохов и выдохов. А потом у него сбилось дыхание. Повернулся, снова разглядывая ее, и бережно беря за плечи. Шепотом сказал-спросил:

— Потом. Да?

Она кивнула, поднимаясь ему навстречу.

За стеной двое щенков спали, устав от длинного дня приключений, погонь, страхов, переживаний. И любви. Потому что за двадцать лет щенки вырастают, и становятся пусть молодыми и глупыми, но уже взрослыми псами, а щенками остаются для тех, кто их родил.