Инга. Мир

Блонди Елена

В трубке засмеялись.

— Вы помните. Супер. Не, я завтра. Из Симферополя звоню. Теперь уже через полгода только домой. Я думал, успеете. Приехать.

— Коля. Я замуж вышла.

— Когда? — сердито спросил мальчик, и Инга увидела узкие черные глаза и прямые вихры, торчащие в стороны, — за этого, с лягушкой?

— Сегодня. За него.

— Ну… я поздравляю. Вас.

— Спасибо, мой хороший.

Она отошла от кустов и села на лавочку, спрятанную в густых туях. Напротив отчаянно цвели хризантемы,

кидали в стороны узкие иглы лепестков.

— Я по делу еще. Ну. Этот, помните, вы письмо писали, насчет сайта. Я ж потом еще адрес нашел его, другой, а вы уже уехали. Так что я написал. Сам. И он ответил. Просил ваш телефон. И сказал, что сайт снова работает. Чтоб вы с ним связались. Чтоб вместе искать. Ну, я ему не стал отвечать, подумал, лучше пусть вы. А теперь вот. Муж ваш.

— Муж, — медленно сказала Инга, — да, Коленька. Спасибо тебе. Конечно, мы ему напишем. Очень хорошо, что снова будет. Там ведь и другие есть. Это хорошее дело.

— Ладно. Прощайте, Инга Михална, — торжественно сказал Коля.

И она засмеялась.

— Ну чего ты. До свидания. Увидимся. В Керчи.

— Да? Хорошо. До свидания, — послушно согласился тот.

— Коля? Ты в августе, когда я уехала, купался ночью? Море светилось.

В трубке помолчали. Над иглами лепестков медленно порхали бабочки, крупные, как бумажные птички. Протрещала сорока, срываясь и улетая в пятнистую тень.

— Купался.

— Один?

— С Олькой. Ну, то так…

— Коленька, все хорошо. И я тебя люблю.

— Да?

— И Олю твою тоже.

— А… ну… — и вдруг он засмеялся, — она пищала, боялась. А потом пришел Букет и сел на берегу. Стал гавкать на нас. В общем, было смешно.

Когда Инга попрощалась, из-за темной зелени вышел Горчик, сел рядом, обнимая ее за плечи. Вытянул худые ноги.

— Моя жена уже тут кого-то любит. По телефону. А еще купалась голая, и мне ее спасать. Ты, Инга Михайлова, сплошная головная боль.

— Привыкай, Сережа Бибиси. Теперь всегда так будет.

Она тоже вытянула ноги, положила одну поверх старой сережиной кроссовки.

— Уже по тебе скучаю, — пожаловалась, — люблю их всех, но, как же сегодня?

Серега ухмыльнулся и, повозившись, вытащил из кармана связку ключей.

— Пока они там перекрестно общаются, мы обязаны проверить, чего за номера нам выписал Кирсаныч.

— Фу, Горчичник, все так чинно, так семейно. А у тебя одно на уме!

Он опустил голову, бодая ее висок лбом. Сказал в ухо:

— Сидишь тут. В шортах своих. Без трусов. И вообще. И что я должен думать? Я только об этом и думаю. Давай быстро. Пока ключи.

* * *

Уже почти под утро совершенно усталая Инга легла навзничь, сонно жмурясь в потолок и послушно поднимая ноги, чтоб Сережа стащил с нее джинсы,

и после так же — трусики, улыбаясь, ждала, сейчас ляжет, рядом, и она повернется, чтоб обнял. Но в комнате встала тишина. И она, просыпаясь, открыла глаза. Сережа стоял у окна, рассматривал белеющий в руке листок.

— Ты чего там? Нам вставать через три часа. Провожать Зою.

Подошел, садясь рядом. Листок по-прежнему держал в руке.

— Разбудил? Прости.

Инга протянула руку и включила висящее в изголовье бра. Сережа расправил листок, поворачивая к ней рисунком.

— Ты говорила сегодня. О крыльях. И Олега потом сказал. Ты ушла когда, я тут попробовал. А оно не выходит. Думал, вот круто, если такие сделать из металла гнутые рамы, и чтоб на них полотно. И тогда он летит. Крылья полощутся, как воздушный змей, но чтоб края свободные, видишь?

Инга кивнула, беря листок. Над гребнистой спиной линия очерчивала выгнутую лирой конструкцию. Сказала неуверенно:

— Будет красиво. Наверное.

— Нет, — с силой ответил Горчик, — да нет же. Там придется все это крепить, железо к камню. Оно бывает хорошо, а тут — не торкает как-то.

— Серый, ты сумасшедший. Уже деньги получил, в ведомости расписался. Через три дня домой. А мучаешься.

— Дурак я, да?

— Дурак, — согласилась Инга, любуясь узким серьезным лицом, сведенными бровями. И эти его губы, такие красивые…, - за то и люблю, что дурак. Такая вот я. Тоже глупая.

— Да. Ты моя ляля и цаца, я помню. Но вот получается, идея есть и она хороша. А делать — нужно другое что-то. Я тебя уморил совсем, ты спи.

— Еще чего. Говори, давай, я вижу, придумал же!

Она придвинулась, зевая и обхватывая его поясницу. Подумала сонно, тут буду жить, на его животе, а пусть теперь ходит и носит меня. Под рубашкой.

— Нюша сказала. И правильно. Свет. Не полотно, и не палки эти. А в основании камня — лампы. И тогда он летает ночью. Понимаешь?

— Вот вы о чем с ней шептались? — возмутилась Инга в теплую кожу, — я значит побоку, а Нюша у нас великий эксперт по драконам.

— Ну… да. Потому что она сама, как из сказки сбежала. Прости. Она видит лучше, сразу. Лучше тебя. И меня.

— Прощаю. Жалко, не станцевала она сегодня.

… Они уже все примолкли, сидя вокруг костра на маленьких табуретках. Смотрели в угасающее пламя. У ног стояли пустые тарелки с положенными на них шампурами. Стаканчики с остатками вина и лимонада. Только Олега с Ванькой вполголоса препирались, отстаивая музыкальные пристрастия, а из поставленного поодаль динамика плыла негромкая музыка. И замолчали тоже, когда Нюха встала. Неловко оглядываясь на сидящих, пошла к дракону, остановилась, кладя руку на мощный загривок.