Инга. Мир

Блонди Елена

Все лица, освещенные слабым огнем, были повернуты к ней. Она переоделась тоже, чтоб не озябнуть в ноябрьской ночной темноте, и стояла, долгая, в узких джинсиках и просторном Олеговом свитере с рукавами до кончиков пальцев. Закрывая глаза, расплела волосы, встряхивая их пальцами. И сделала шаг на пустое пространство, исчерченное светом фонарей.

Музыка плела свое, люди ждали. И, немного постояв, Нюха открыла глаза и смущенно засмеялась.

— Я не могу. Извините. Почему-то вот.

Быстро вернулась на место и села рядом с Олегой, хватая его пальцы.

— Все нормально, — сказал тот, — да чего куксишься, сказал нормально. Мы

чего тебе — фестиваль твой?

— Я хотела. А оно.

— Та хватит виниться. Спать уже пойдем сейчас.

— Ох, — сказала Зоя, трогая пальцем уголок глаза, — обязательно спать, а то утром буду, как пугало. Миша…

И вот тогда Горчик бросил сонную Ингу, что сидела рядом с Вивой, и обе молча глядели в костер. Перетащив табуретку, присел рядом с опечаленной Нюхой, заговорил с ней тихо. Инга не слишком слушала, потому что Вива что-то спросила, о комнате, и правильно ли Саныч поставил аквамаринку, там, у ворот…

Оказывается, Бибиси и ангел Нюха решали вдвоем — летать ли дракону. Ну, что ж. Наверное, он прав. Она такая. Видит то, чего нам не увидеть.

— Что? — Инга отлепила голову от его поясницы, моргая глазами.

— Быстро, одевайся, — вполголоса проговорил Горчик, пихая ей джинсы, — и свитер. Куртку мою накинь.

— Зачем? — Инге было совсем лениво, но, тем не менее, очень любопытно.

Серега тоже натягивал вещи, совал ноги в кроссовки, топал с нетерпением, крутя в руке ключ от номера.

Запирая дверь, сказал негромко:

— Мы когда ушли, они там остались. С Олегой. То полчаса всего тому. Успеем, может?

— Горчик, я не поняла? Мы что, следить бежим? За ними?

— Бежим, — согласился Серега. И вдруг, уже подбегая к лестнице, резко свистнул, кидая короткое звонкое эхо по спящему коридору с тусклой лампочкой в потолке. Схватил Ингу за руку и потащил вниз.

Вахтерша Татьяна перестала вязать и проводила их глазами. Снова подняла с колен полосатый шарф. Бегают, будто им лето. Шатоломные. Вроде уже и разбрелись, спокойной ночи, тетя Таня. И на тебе, снова зашуршали. Сперва этот, в серьгах весь, с цветной головой. Выскочил. Теперь вот Сережа со своей кралей ненаглядной. Наташка, конечно, красивше, но у Наташки таких сережей — каждо лето десять штук в месяц. А Инга с него глаз не сводит, сразу видно, один он ей свет в окне. Бывает же так…

Она снова положила вязание, кивнула на извинительные кивки.

Ну вот, не просто свистел, соловей. Спецально побудил, значит. Королева ихняя идет, вся в шали шелковой. И мужик следом, зевает, аж не проглотил бы лампочку. Ему видно оно не сильно и надо, но свою, как ее весь день — Вика… Вика… нянькает, как того ребенка.

Когда стеклянная дверь в холле крутанулась, сверкнув, и закрылась, Таня вздохнула и положила вязание на стол. Встала, беря большой ключ на подвеске в виде деревянной груши. И кивая Зое, которую тащил за руку интеллигентный плешивый муж с Питера, выждала минуту и тоже вышла, запирая светящуюся желтым светом, оставленным в холле, дверь.

Спустилась по ступеням, и пошла, хоронясь в тени ночных деревьев, следом за крадущимися людьми. У них тут интересно, а с корпуса все убежали. Она только глянет и сразу обратно. Так решила, подходя к площади, и встала за кустом гибискуса, не подозревая, что с другой стороны стоит Ваня, поблескивая тремя серьгами в крупном, как у отца ухе.

Нюха танцевала. Без музыки, и думала что — одна.

Вернее, на самом хвосте дракона сидел ее Оум, тихий и серьезный, положив руку на каменный зубец гребня. И она танцевала, поднимая над пушистой головой тонкие руки и делая ими что-то, будто они пели, замолкали, а после снова рассказывали кому-то там, наверху. О том, что вокруг стоит ночь, и в ней спят осенние цветы. О том, что у людей никогда не бывает истинного прошлого, пока они живы — их прошлое всегда сплетено с настоящим. И с будущим. Запрокидывалось к неподвижному свету фонарей тихое лицо с темными ночными глазами. И молча рассказывало, что иногда это очень больно, но ты жив, пока оно болит в тебе. А иногда радость рождается из боли, или счастье приносит боль. И как разделить? Никак, соглашалась тонкая фигура, скрытая свитером и почему-то совсем не скрытая им, никак, только жить, каждый день, каждую ночь и каждую секунду. Искать силы и находить их. Брать с благодарностью от того, кто дарит, и отдавать свою — тем, кому она тоже нужна. Слушать, смотреть, думать, снова и снова поражаясь огромности бесконечных космосов, хранимых каждой крошечной частью мира, который вокруг. Быть в нем, и быть им, частью его. Лю-бить.

Танец стихал, будто его слышно, и он был громче, а после — стихал. Оум встал, и она подошла, совсем просто, без всякого пафоса или надрыва. Взяла его руку и засмеялась, как человек, все же сделавший то, что хотел, не получалось, но вот — сделал все же. И они ушли. Канули в пятнистую тень в глубине аллеи, оставив площадь и дракона. И тайных зрителей, хулигански выгнанных на площадь резким свистом Сереги Горчика.

— Пойдем, — сказал Сережа Инге, — теперь пойдем спать. Ужас, как спать охота.

Они медленно пошли следом за Таней, что партизанской тенью торопилась вернуться. А позади слышались тихие голоса и шаги.

— Саша, ты хорошо проверил? А то вдруг утром грузовик какой.

— Та нормально стоит. Сбоку. Волнуешься.

— Да. Ты же ее любишь теперь больше меня.

— Вика!

…

— Мишенька, пойдем к морю. Там сейчас пена, белая такая. Да не хочу я спать. Высплюсь в такси. Ты только завтра не смотри на меня. Пока не высплюсь. А где Ванечка?

— Оставь ты его. Пусть сам.

— Но он совсем один. Миша, покричи.

— Зоя!

В номере, совсем засыпая, Инга вдруг села, открывая глаза.

— Серый? А Лика? И Иван? Ты не сказал.

— Их нет, ляля моя. Лелька меня нашел, еще восемь лет назад. Лика заболела, сгорела буквально за месяц. А Иван. Он не смог без нее. В том же году и умер. Я не смог поехать, у меня денег не было. Прям, проклял себя тогда. Потом уже врубился, Лелька ж не сразу позвонил, через месяц, или два. Я не успел бы. Но все равно… Блин. Не плачь. Ну, вот опять! Инга. Мы будем жить, и ты без конца реветь будешь у меня? Хватит того, что о них вот. Как вспомню.

— Они были старенькие, — дрожащим голосом сказала Инга, — да, ты не… Сережа, они ведь были… Это что, это моя Вива умрет, да? О-о-о…

— О Господи, — сказал Горчик, укладывая ее и ложась рядом, поворачиваясь, чтоб она прижалась, обхватывая руками ее живот и кладя ладонь на теплую грудь, легонько сжимая пальцы, — моя ляля, вдруг испугалась, в один день все на нее свалилось. И мы умрем.

— О-о-о…

— И нестрашно. Ты меня, главное, люби, ладно? А я тебя буду.

— П-поможет? — скорбно спросила Инга, и шмыгнула.