Инга

Блонди Елена

Сворачивая по асфальту дороги к белому киоску, Инга усмехнулась, поправляя на широком плече сумку. Зря она это. Баба Вива надела свое лучшее платье в мелкую клетку, туфли с пряжками, и шляпку с перышком. И предупредительно улыбаясь, раскланиваясь в гулком школьном коридоре с завучем, учителями и даже техничкой, вплыла в пустой класс и там звонко наорала на училку, не давая той вставить и слова. Инга торчала в коридоре, положив потные ладони на холодный крашеный подоконник, и вздрагивала в восхищении,

когда через плотно закрытую дверь долетало и разносилось по всему этажу:

— Вы педагог, милочка! Пе-да-гог!

— Бу-бу-бу, — невнятно возражала учительница, но тут же смолкала.

— Ваша обязанность бережно растить вверенных вам детей!

— Бу… — безнадежно пыталась собеседница.

— Не смейте меня перебивать!

«Перебивать, перебивать» — гулко неслось по коридору эхо.

Потом Вива вышла, крепко взяла потную ладонь Инги и увела ее домой. В своей комнате повалилась на диван, сунула под локоть вышитую подушку-думочку и откинула на спинку затейливо причесанную голову.

— Детка, где мой ментоловый карандашик? Боже, какая дикая головная боль!

Инга принесла бабушке лекарство, села на маленькую скамеечку и, наконец, отпустив себя, зарыдала в голос, басом, кривя большой рот и размазывая слезы по щекам кулаками.

В светлой комнате резко пахло мятой, платье на коленке Вивы было шершавым и мокрым от ингиного носа, и рука лежала на ее густых волосах.

— Все, детка, все, не плачь. Теперь она спрашивать о поведении всяких Горчичниковых не будет. Уверяю тебя. А сейчас на тебе рубль, поди, купи нам пирожков, что-то есть хочется.

Готовить Виктория Валериановна не умела и не любила. Так что Инга сбегала за пирожками, и они пообедали чаем.

Белый киоск остался за поворотом и воспоминания кончились тоже. Инга свернула на узкую кривую улочку, напрочь спрятанную под яркой листвой и темными сосновыми иглами. И вошла в калитку, снимая с плеча сумку.

— Детка, — обрадовалась Вива, аккуратно ставя на скатерть пузатый заварочный чайничек, — а я думала, вдруг побежишь на танцы какие, мы с Санычем будем волноваться.

— Еще ж день, ба. Позже пойду, когда стемнеет, на дискотеку, — честно ответила Инга, кивая дяде Санычу. Тот приподнял вместо шляпы чашку с висящим хвостиком чайного пакетика.

Инга обошла стол и нырнула в узкий коридорчик. Пробежала в свою комнату. Если Вива начнет спрашивать, чего это она на дискотеку, если раньше не ходила, придется или молчать, или сказать, что надеется увидеть там Петра. Петра Игоревича, квартиранта теть Тони. А не надо. Чего зря волновать. А то еще спросит дальше.

Босые ноги твердо ударяли в половички, полосато нагретые солнцем. Дальше. Дальше и самой Инге страшно подумать, что там дальше-то. Она стащила шорты и маечку. В

трусах и лифчике подошла к зеркалу, высокому, старому, с темными пятнышками амальгамы. Внимательно оглядела отражение. С веранды слышался мерный голос Саныча и такие же мерные ахи Вивы в нужных местах. Нужные места Саныч заботливо отмечал паузами.

— И тада мужики трал вытягнули, на палубу. А оно и выскочило. И пастью тока клац!..

— Ах!

— Ну! И хвостом по сетке, и снова — клац!..

— Ах…

— А то! И рыло у ней, как у свиньи, тока длинное, как у… у муравьеда, вот как он «в мире животных»…

— Ах…

— И зубов ряда три, а то и четыре. Мишка себе взял, как сдохло оно, и исделал чучело. Но что-то там не соблюл, и пока обратно шли, извонялось все и сгнило. Так что вот тока фотографий и навезли. Теперь они в лаборатории, на биостанции…

— Ах. Вы берите пирожок, Саныч. Инга деточка купила, утром, свежие.

Из зеркала на Ингу смотрела, по ее мнению, совершенно никудышная девица. Плечи широки, талия не тонкая, колени костлявые, будто шишек набила на них.

Она подняла руку, вспоминая, как изогнувшись, спрыгнула с камня красавица в светлом платье — беленькая, воздушная, с тонкими запястьями. Тряхнула копной мелких кудряшек и побежала прямо к Петру. Конечно. Если бы ей, Инге, такие ручки, с такими пальчиками, она б тоже к нему побежала, и уже никуда от него бы.

Встряхнула рукой, изгибая кисть. С ненавистью посмотрела на крепкие смуглые пальцы, косточку на сгибе запястья. Умоляюще глядя в зеркало, забрала руками густые волосы, стянула их на затылке. Глаза сощурились, и лицо стало похоже на медный тазик с распяленным носом.

— Корова, — шепотом сказала Инга отражению. Отвернулась и, сев на кровать, медленно стала снимать белье, стараясь не смотреть на грудь с темными сосками и твердые мальчишеские бедра. Был бы он хоть не художник! Ну, пусть бы летчик какой. А еще лучше ученый. В очках. И разбил бы их в самый первый день, полез купаться и хлоп — кокнул об камень.

Она накинула ситцевый халат и повалилась на теплое покрывало.

И вот он без очков, ничего почти не видит, только руку протягивает, в темноте. Вечером. Это вы, Инга? Это ваша рука, да?

Она зажмурилась и правой рукой коснулась запястья левой, стараясь понять, а какая она, ее рука. Подержав, отпустила, и тихо поведя руку выше, коснулась ситцевой оборки на вырезе халата. Пальцы легли на грудь, шевельнулись.

— Детка!

Вива шла по коридору, предупредительно взывая издалека.

— Детка, ты сейчас будешь дома? Саныч нам рыбы приготовил, надо забрать.

Инга стремительно села, пряча за спину виноватую руку, потом зашарила ею по халату, краснея и стягивая его пояском. Прокашлялась.