Инга
Шрифт:
— Хахаля? Моего?
— Каменева твоего. Еще скажи, не хочешь увидеть, как он там сейчас…
Инга молчала, ловя разбегающиеся мысли. Дорога была пуста, тускло светили редкие фонари, Горчик ждал и только время от времени дергал плечом, когда особо громкий комар зудел у щеки. Не отрывал глаз от ее растерянного лица. И Инге захотелось его убить, за то, что этому, с прицельно узкими глазами и говорить ничего не надо, ври или не ври, а он смотрит и все на ее лице читает.
— Не хочу, — честно ответила она, — но покажи, все равно.
Серега усмехнулся и длинно сплюнул в сторону.
— Пожалеешь ведь, — предупредил, отворачиваясь и идя
— И пожалею, — угрюмо сказала она в узкую спину, — тебе-то что.
И пошла следом, свирепо злясь, что проклятый день никак не кончается.
У спящего закрытого киоска Горчик не повернул наверх, а пошел дальше, не глядя, идет ли она следом. Она шла, держа в руке выключенный фонарик. Эта дорога, что виляла меж старых сосен парка, вела в другую часть поселка, еще три поворота и откроется горсть неярких огней, в небольшой долинке — домики, все с пристроечками и крошечными верхними этажами. Тоже три небольших улочки, прихотливо вьющихся по лесистым склонам, днем и не поймешь, что тут не одна дача, а много домов настроено, только красные крыши кое-где торчат над темной зеленью, а другие спрятались и не видно их. Но все тот же поселок Лесное, но прямого выхода к морю там нет, сплошные кручи. Так что купаться все идут через парк, мимо Ингиного Лесного и дальше вниз, к набережной.
Из-за поворота выступили три черных фигуры, и она, отвлекшись от рваных размышлений, остановилась, по спине поползли нехорошие мурашки. Соврал? Специально завел подальше от домов, и сейчас они ее окружат, и тут уже кричи не кричи, да и крикнуть не дадут…
Она не успела в очередной раз мысленно обозвать себя дурой, а Горчик оглянулся и, кивнув, сказал:
— За дерево встань. Погодь, я щас.
Разболтанной походкой прошел дальше, не вынимая рук из карманов, заговорил о чем-то негромко, спросил, выслушал ответ. Кивнул, и, отвечая на невнятный вопрос, смешанный с гыгыканьем, отрицательно покачал головой, засмеялся тоже. Инга стояла за шершавым стволом, смотрела на краешек плеча и отставленный острый локоть. За ним переминались фигуры парней, так далеко и ветки загораживают, не поймешь кто. Но скорее всего Мишка Перечник, и Валька Сапог. Они всегда с Горчиком ходят. Черт, да что она делает тут!
Пока оглядывалась, соображая, не убежать ли, Горчик вернулся.
— Пошли?
Дорога впереди была пуста. Высовывались на нее тонкие ветки кустарника, поблескивали в асфальте слюдяные крошки.
— Чего молчишь? — он шел рядом, шаркая по блесткам старыми сандалетами.
— Я думала. Думала, специально ждут. Когда я…
— Дура ты, Михайлова, — задушевно сказал Горчик.
И она согласилась, кивая:
— Угу. Я знаю.
— Ладно. Пришли уже.
Он свернул в гущу черной зелени и полез куда-то вверх, треща ветками. Инга подумала секунду и полезла следом, наклоняя голову, чтоб не цепляться за путаницу ветвей и листьев. Сердце застучало сильнее. Во рту снова пересохло.
— Тихо, — вполголоса сказал Горчик и, нащупав ее руку, подтащил к себе, — забор сейчас, не ломись, как медведь.
Крадучись, они прошли вдоль штакетника, увитого непременной ипомеей. Инга трогала на ходу спящие цветки, просила их, пусть все не так и страшно, сидят, пьют чай. Но сердце мрачно стучало, укоряя — зачем пошла, ведь знаешь, что он тебе сейчас покажет, не маленькая, каждое лето видишь всякое, на то он и южный поселок, куда едут, как этот сегодняшний на полянке, чтоб — приключение.
И, отпуская равнодушно
— Вот, — хрипло сказал Горчик и, толкнув ее к белой неровной стенке, поставил перед окном, завешенным складками кружевного прозрачного тюля. В небольшой комнате мерцала свеча, одна створка была открыта, занавеска висела криво, наискось открывая теплое красноватое нутро, и оттуда, вместе с резким дымком травяной китайской спирали, исходил тихий шепот и смех, тени вскидывались, перекрывая свечу, и упадали, блестя мокрой от пота кожей на обнаженной спине. И кладя розовые блики на белые волосы женской головки, еле видной за мужскими плечами.
Инга стояла, не замечая, что Горчик держит ее за локоть. Занавесь, открывая плечи и головы, прятала в тонких прозрачных складках, одновременно показывая — продолжение голой мужской спины и напряженные стройные ноги, скрещенные над загорелой поясницей.
Пламя свечи запрыгало, замелькало, будто подстегнутое тихими стонами, что все убыстрялись, повторяясь и повторяясь.
— Ах-ах-ах, — говорил маленький огонек, и сердце Инги дергалось, в такт ударяясь в ребра, больно-больно-больно…
И вдруг замерло все, закаменело. И, застыв сама, она вязко припомнила, вот только что был крик, тихий, сдавленный, но крик, и поверх него — мужской стон, со смехом. А нет уже, и осталась только цепкая рука на ее запястье, дергала, шепот тыкался в пылающее ухо:
— Пошли. Быстро!
Быстро никак не получалось, и будто плывя в киселе, она сделала шаг назад, вяло повинуясь цепкой руке. А глаза все были в комнате и, на острие взгляда, он отлепился, потягиваясь и вставая в полный рост, пошел прямо на нее, сверкая зубами и яркими губами в темной бородке, блестя свежим потом на широкой груди, и еще было там, ниже, что она, оказывается, и не видела никогда живое, а только на картинках… Протягивал руку, говоря вполголоса. Что-то про комаров, поняла, отступая за Горчиком и мягко валясь в кусты, когда дернул сильнее, другой рукой пригибая ее голову.
Длинно прозвенели кольца на карнизе, снова колыхнулся за кружевами теплый свет, смешиваясь с тихим довольным смехом.
И когда прошла целая вечность, свет заслонило хмурое лицо, еле видное, окруженное по ушам красноватой каемкой.
— Пошли? — сказало лицо, и она послушно кивнула, вставая и отступая дальше, за деревья.
Дорога снова ложилась под ноги, вдали изгибалась первым своим обратным поворотом. Еще два и забелеет под кривой сосной спящий киоск, а от него тропинка вверх. Вива спит. Или не спит, слушает, когда придет ее глупая Инга. А если влезть на крышу сарайчика, пробраться к самому краю и отвести лохматую ветку дуба, что навалился на их забор со стороны соседней улицы, то можно увидеть край белого дома. И не увидеть колонку рядом, потому что темно. Но она там, и тетя Тоня там, нажарила рыбки, чтоб схарчил на ужин. Только его там нет. У него — приключение.
— Она у Мишкиной тетки снимает комнату, — сказал Горчик над ухом, — уезжала вот на юбэка, каталась по дворцам всяким. Он за ней еще неделю назад бегал. Да уехала. Сегодня вернулась.
— Да, — пусто сказала Инга. Свернула на тропку, пошла вверх, не оглядываясь.
— Слышь, Михайлова. Подожди.
Не оборачиваясь, она встала, и Горчик шепотом ругнулся, натолкнувшись на ее спину. Обошел, заваливаясь в густые кусты. Помолчал, ожидая вопроса или хоть как-то проявленного интереса. Не дождавшись, сердито сказал: