Инга
Шрифт:
Баба Вива на фотографии была очень красивая, и Инга, присмотревшись, вдруг поняла — совсем-совсем молодая.
— Так ты что, поженились, и через девять месяцев уже и родила? — жалея о бабкиной юности, уточнила Инга.
— Почему через девять, — рассеянно отозвалась Вива, отскребая пятнышко от своего юного подбородка под стеклом, — через шесть. Ой. Гм. Инга, детка, там кажется, чайник…
В светлой комнате, — Вива очень любила, чтоб светло, — некуда спрятаться, Инга увидела, как у ее самостоятельной, уверенной в себе аристократичной бабки покраснели щеки. И поспешно
— Ты его очень любила, да?
— Олеженьку? Обожала! Он меня старше был, на десять лет, я его обожала и все, что вокруг нас, все до чего дотрагивался, обожала тоже. Господи, да я и платье это любила в сто раз больше, потому что Олегу оно ужасно нравилось.
Вива положила портрет на диван и повернулась к внучке.
— А что касается беременности, то именно поэтому за тебя переживаю, детка. Я родила в семнадцать лет, твою маму. Мне бы в куклы играть, а я уже с ребенком, и через полгода — вдова. И твоя мать родила тебя в семнадцать! Я помнила себя и потому попыталась стать тебе матерью, потому что какая из нее мать, она же девчонка была. Совсем. Тебе сейчас столько же, сколько ей было.
— Ба, перестань. Вы с мамой вон какие — красавицы. А я? Да кому я…
— Не смей! Ты именно дурочка, совсем не понимаешь, что мелешь сейчас!
Вива встала, по-королевски распрямляя красивые плечи. Уставила в Ингу тонкий палец:
— Если будешь так думать, кинешься к любому, кто ласково посмотрит! И точно так же получишь ребенка-пеленки, только без всякой любви! Поняла? Достоинство и еще раз достоинство, Инга! А дурное дело, оно — нехитрое, как вон Феля говорит, Надькина мать, и она совершенно права со своей мужицкой присказкой. Секс — дурное нехитрое дело. Полчаса, даже и непонятно, удовольствия или нет, и после этого на руках у тебя живое существо, живая душа! Ох…
Вива вернулась на диван и протянула руку. Внучка послушно вложила в бабкину ладонь ментоловый карандашик. И та, проводя по виску, вдруг спросила:
— Кстати. А ты не знаешь, какое у Фели полное имя? Я все стесняюсь спросить, и все думаю, неужто Офелия?
Инга фыркнула. Феля Корнеева была женщиной толстой и круглой, румяной, как колобок на низеньких ножках, на мужа орала так, что с алычи падали ягоды, и по субботам, выпивая с гостями, пела низким голосом протяжные северные песни. Офелия. О, нимфа!..
— Знаю. Мы в школе стенд оформляли, к юбилею. И там смотрели старые фото и дипломы всякие. Фелицада Максимовна Кушичко.
— Боже мой! — Вива откинулась и замахала рукой, повторяя громче:
— Божже мой!!! Где был ум у родителей, а? Фелицада Кушичко! Детка, а ты не сваришь ли сегодня супчик?
И когда Инга встала, тоже смеясь и радуясь, что сложный разговор о сексе, невинности и беременностях сошел на нет, Вива вдруг сказала, не меняя тона:
— Только сперва поклянись мне, детка. Поклянись, что до семнадцати никакого секса.
— Ба!
— Я немного прошу. Это честно. Я сама не дотянула, и мама твоя Зойка в шестнадцать сломалась. Поклянись мне, что до семнадцати я могу спокойно спать.
Вива ждала и Инга с чистой совестью кивнула, сердясь
— Клянусь. Правда, честное слово, клянусь, ба, никакого секса до семнадцати. Ну, хочешь, до двадцати поклянусь?
— Нет-нет, — испугалась Вива, — еще чего, иди, иди уже. И спасибо, золото мое. А супчик сделай грибной, там сушеные остались, что Саныч приносил.
Лежа на теплой траве под теплым небом в крупных звездах, Инга думала о том разговоре. Потому что думала о кустах и еблавочках, о том, что он совсем взрослый, а та, что ушла с ним — такая красивая. И он повел ее туда не целоваться. Если бы не дурацкая клятва, еще неделю назад можно было самой взять его за руку, молча. И повести самой. Потому что, это недавно она думала, да кому нужна-то, но когда полюбила его, у нее будто изменились глаза и стали видеть другое. Этими новыми глазами Инга увидела — все делают это. Все и всегда. И делали. И если в саду под вишней сидит толстая Надька Корнеева, тряся ногой коляску, то значит, кто-то делал это даже с Надькой, у которой редкие зубы и пахнет от школьных рубашек. А до того делали с Надькиной матерью, шепча ей — Фелицада, о нимфа, или что там еще. Или не шепча, но — делали!
Теперь он уедет. А семнадцать исполнится ей только в самом конце июля следующего года! Ну, какая же она дура, дура, поклялась и вот теперь все упустила!
Нынешней ночью он снова ей снился.
Она повернулась на бок и поджала колени к животу. Обхватила их руками. Теперь ей казалось — голая, потому что не видно, что за спиной, потому что лежит, а не сидит или стоит, и ведь не пляж и не солнце. Ночь, темнота, она лежит посреди мира, чутко слыша, там за ее спиной — он. И сейчас бережно тронет плечо, разворачивая лицом вверх, и вместо звезд будут его широкие плечи и очертания темных вьющихся волос.
Потому, когда плечо тронула рука, Инга послушно и медленно повернулась, глядя внутрь себя дремлющими глазами. Открыла губы, поставляя их поцелую.
3
Под лопатками мягко подавалась упругая травка, издалека бумкала музыка, пища и вскрикивая. Проревел катер, выходя на вираж.
А на темном и неожиданно тихом склоне к еле видному лицу склонялась мужская голова. Вот кашлянул неловко и взял за плечи, ласково прижимая к траве.
Инга открыла глаза, с трудом поднимая потяжелевшие веки. Сердце бумкало так же сильно, как дальняя музыка. И ахнув, забилась, выкручиваясь из чужих рук.
— Нет, нет, что вы, не нужно так, — забормотал голос, стараясь быть убедительным, — ну что вы, я так, я подумал…
Силуэт откачнулся. Что-то булькнуло, звякнуло стекло. Инга, опираясь руками, дернулась, отползая к черным кустам, напружинила ноги — вскочить. Еле различимый в рассеянном зыбком свете силуэт отвернувшись, хлопал рукой вокруг себя.
— Да где же… А, вот. И не разлил! — засмеялся тихо, срываясь в хихиканье. И блеснув стеклом в руке, снова обратился к ней, выставляя белеющую пустую ладонь: