Инга

Блонди Елена

— Могла бы позвонить, — мрачно ответила Инга, топчась у двери, — сидим тут, как папанинцы на льдине — ни света, ни батарей, — а она открытки шлет, с приветом с кинофестиваля.

Вива вздохнула. Покорно открыла ящик и вытащила ножницы.

Пора. Тепло, тихо, но Вива там сидит одна, со свечкой, кутается в старую шубу поверх двух свитеров. Получается, Инга сейчас, как мама Зойка — сама в тепле, и на прочее плевать.

Она подняла стопку книг и понесла к стойке. Там топталась девушка,

в короткой куртке с широкими плечами. И в очень короткой мини-юбке с кружевными колготками. Нависая над невидимой библиотекаршей Людой, рассказывала вполголоса:

— Тогда я как увидела его… Ты не представляешь, Людк, ка-акой он. Черный, низкий, на переди с никеля такая штука, с треугольничком, а сиденья какие! Как в театре. Я сразу подумала, кранты тебе, Олька, любовь. И тут прикинь, мы тока два раза успели в кабак. Правда, в Ялте. Он меня свозил. Ну, у него ж тут жена, и еще эта — Машка с Солнечной Долины…

— Подожди. Машка тут, что ли? Да ты что?

— Уже нет. Ты слушай же!

— Да?

— А в Симф я не поехала с ним, та шо там тот Симф тоже мне. И прикинь, мне звонят, девка одна звонит, О-ля, ты зна-ешь? Чо было-то! Ты говорит, Кацыку Ваньку знаешь? Я думаю, ох, е-е-е, а шо сказать-то? Ну, я так, э, ну, а, а шо случилось?

— Постреляли их.

Цок-цоки-цок, сказали разочарованно ковбойские сапожки Ольки, блеснул свет на обтянутой кожзамом попе.

— Знаешь, да?

— Та кто не знает. В октябре, да?

— Угу. Так что кончилась моя любовь, вот сразу так.

Инга, стараясь не шуметь из сочувствия к почти вдове черного мерседеса с треугольничком на переди, водрузила книги на стойку.

Кожаная Олька оглянулась и снова распласталась по стойке.

— Тогда я его и увидела, в первый раз. Лю-да…. Какой он!

Из-за стойки махнула Инге рука в тонких колечках:

— Иди. Я спишу. Михайлова, да?

— Я еще хотела спросить. Про книгу.

Олька облокотилась скрипучим локтем на стойку, и смерила Ингу негодующим взглядом.

— Какую книгу? — утомленно удивилась за стойкой пергидрольная макушка Люды-библиотекаря, — мы закрываемся уже… через час.

— Через полчаса, — подсказала кожаная Олька, цокая сапожками.

— Мне только узнать, — не сдалась Инга, — есть такая или нет. Про Федру.

— Чего? — макушка задвигалась, показалось поднятое любопытное личико с синими тенями и алым косметическим румянцем, — какую профедру?

Олька громко гмыкнула.

— Федра, — повторила Инга, — кажется, это греческое что-то.

Люда подумала, разглядывая свои ногти, такие же алые, как узкие полосы румян. Предположила неуверенно:

— Федора, может? Кино такое было. Про актрису. Нормальный такой фильм, имя только дурное. Федора, хы.

— Ладно, — сдалась, наконец, Инга, — в другой раз. До свиданья. Михайлова я, да.

Уходя, слышала, как Олька жарко продолжила было:

— А он такой, весь в печатках. Ну, Бозя, ты

Бозю, что ли, не знаешь? Что? Кто с Лесного? Эта?

— С художником, летом что был, с Москвы — сдавленно пересказывала снизу Люда.

Инга оглянулась на два любопытных лица, повернутых к ней. И выскочила на темное крыльцо. Ну и пусть. Да, художник, с Москвы. Не то что ваши Бози и Кацыки.

Ветер дернул распахнутую куртку, и она полезла немеющими пальцами застегивать молнию. Надо бежать скорее, а то вдруг ударит морозец, по серпантину сразу не идти, ползти придется. Ничего себе в этом году декабрь выдался. Сплошные ветры и ледяные дожди.

На темной дороге за каждым поворотом погода менялась. Ветер оставался за скалами и тогда в полной тишине были ясно слышны ее шаги и наверху шум веток. А потом — свернула и вокруг все воет и стукает. Снова поворот и — жарко в капюшоне, и под наглухо застегнутой курткой. Другой — ветер рвет сумку с плеча и теребит волосы, залепляя лицо.

На полдороге Ингу догнал свет фар, машина проехала, светя красными огоньками, и остановилась, поджидая. Девочка замедлила шаги, соображая, как быть. Если бы автобус, сама махала бы рукой. А тут машина. Правда, свернуть им некуда, впереди только поселок. Значит, куда завезти не сумеют.

— В Лесное? — мужской голос кинулся из приоткрытой двери, — садись, подбросим.

Инга нерешительно заглянула внутрь. Заднее сиденье было пустым. И она, влезая, взялась рукой в вязаной перчатке за ручку двери, думая — если что, выскочу на ходу, все равно медленно поедет.

Темный силуэт на переднем сиденье оглянулся, всматриваясь. Мотор загудел, но пассажир сказал, щелкая клавишей:

— Погодь, Стас.

Бледный свет показал салон и темные волосы парня, его блестящие глаза и улыбку.

— Никак, Михайлова? Не помнишь меня?

Он выключил свет, и машина тронулась с места. Поехала осторожно, выхватывая фарами кривые склоны и сосновые ветки.

— Летом виделись, у «Джанги». Ромалэ. Ну, Ром, вспомнила?

— Ром. Да. Помню, — у Инги резко пересохло в горле.

— Вот же. На ловца и зверь. А мы к вам едем вот.

— К нам? К кому нам? — у нее сильно зачесалась шея под жарким воротником свитера, так резко бросило в пот.

— К Горчику, само собой. Ты же его баба, Михайлова, так что давай, рассказывай, куда пропал.

— Я. Нет его. В Лесном его нет, с лета.

— И ты его ни разу не видала, что ли?

Инга отвечала, не давая себя времени подумать, понимая — услышит в голосе нерешительность, прицепится, как репей.

— Почему не видала. Видала. На Атлеше. Прыгал. Я еще тебя обругала тогда, вот говорю, Серега, ты прыгаешь, дурак дураком, а Ром за тебя деньги собирает. В поселке его нет. Как пропал в сентябре, так ни разу не появился.

— И что, не знают, где он?

Инга на секунду задержала дыхание.