Инга

Блонди Елена

— Скажи — Инга.

Она услышала, как он засмеялся в темноте. Повторил послушно:

— Михайлова, ты — Инга. Еще какая.

И тогда она сумела, наконец, снова отвернуться и заснуть, обнимая себя его руками. Потому что впереди у них была еще одна встреча. Обязательная.

В кухне негромко что-то баял Саныч, и Вива послушно ахала, звеня чайными ложечками. Инга откинула одеяло. Спустила ноги с кровати и сунула их в растоптанные старые сапожки, в них дома не коченели ступни. Чего она сидит квашней, мечтает о лете и перебирает

сентябри? Надо Горчика предупредить. А как? Тьфу ты, и чего он лезет постоянно в какие-то мутные дела? Вон какие разговоры стали привычными — Кацыку грохнули, на его место сразу нарисовался какой-то Бозя весь в печатках. И тоже могут убить, а никто даже не удивляется. И чего у Инги так все странно — влюбилась в художника, что старше ее на двадцать лет, а еще влюбилась в мальчишку, по которому тюрьма плачет. Влюбилась?

Она прижала руки к щекам, глядя перед собой.

— О Господи. Так я…

И что теперь делать? Клятва, данная Виве, смешала ей мысли, затемняя совсем очевидное. Она-то думала, друзья. И даже целуются, ну почти по-дружески, четко следя, чтоб не нарушать никаких границ. Все целуются. Это не секс, думала Инга, прячась от самой себя, и ей это даже удалось, пока сегодня она не испугалась за Серегу так сильно. От страха все сразу поняла.

— А вырастают они, так даже в пять метров, а бывает и в шесть, — провозгласил Саныч, и запил страшное чаем.

— Ах, — согласилась Вива, кладя на стол еще одну бумажную полоску.

— Сидят в рифе, тока торчит морда, сплошные зубья. Ну, вот как…

— Ба, — Инга стояла в двери, укутанная в одеяло, смотрела на Виву блестящими испуганными глазами, — ба, мне нужно сказать…

Та поднялась, кивая. Извинительно разведя руками, сказала Санычу:

— Сашенька, у нас секреты. Ты если хочешь, посиди. Но это долго.

Саныч поднялся, аккуратно ставя чашку. Помотал большой головой.

— Спасибо, Вика. У меня там печка, прогорела давно. Пойду. Но вы если погреться, так милости прошу. И заночевать же, в тепле если.

— Да. Конечно. Ты наш спаситель.

У двери она чмокнула Саныча в готовно подставленную щеку. Засмеялась, слушая бормотание. Инга, переминаясь старыми сапожками, тоже на минуту отвлеклась от своих любовных переживаний.

Идя перед бабушкой в спальню, спросила удивленно:

— Сашенька? Он — Саша? И тебя — Вика. Ба, вы чего?

— Господи, детка. У нас с Санычем роман, с самого лета.

— О!

— Не отвлекайся. Давай садись и рассказывай.

Они сели на постель, укутываясь одним одеялом и опираясь на уложенные к стенке подушки. Подобрали ноги, скинув обувку.

— Ба, — похоронным голосом начала Инга, — я тут поняла, только что… я оказывается, два раза влюблена. Одновременно, ба!

В кухне беззаветно горела подвешенная к люстре забытая лампочка. За стеклами кидался ветер, шебуршась в темных сосновых макушках. Тонко свистел сквознячок в углу подоконника. Вива прижимала к себе Ингу, и слушала.

— Это же, это ужас какой-то и кошмар, — сердито закончила та свои размышления, — и

кто я теперь?

— Ты, детка, растешь. Сейчас ты девочка и женщина одновременно. Сереже твоему женщина не нужна, он еще совсем мальчишка.

— Ну да! Мальчишка. Да у него их, этих женщин…

— Неважно. Это все биология, а нужно, чтоб выросло сердце и голова. Он влюблен в Ингу-девочку, понимаешь? И она, ты, то есть, моя девочка, влюблена в мальчика Сережу. А вот Петр… Ему нужна женщина, она в тебе есть, спит, и ее он хотел разбудить. И у него получалось. Потому я решилась взять с тебя обещание. Тебе туда рано, Инга. Он может тебя покалечить.

— Он? — девочка засмеялась, — ты что! Он нет, он берег меня. Как ты. Именно потому что он взрослый. Знает как.

— И сберег? Я не все у тебя спрашиваю, я просто вижу, когда уехал, ты посветлела, моя золотая рыбка. Спроси себя, как ты умеешь, честно. Он тебя сберег? Сумел?

— Сапог меня сберег, — пробормотала Инга себе под нос и фыркнула получившемуся стишку. И вдруг вспомнила, как замер Серега Горчик, когда ему сказала — не надо. Замер, не стал ее трогать.

Повернула к Виве требовательно-растерянное лицо.

— Но все равно. Даже если так, это ведь неправильно, ба. Должен быть один.

— Наверное. А ты уверена, что этот один — Петр или Сережа? Смотри, один из них стар для тебя и наверняка женат. Второй — ходит по краю. А ты только начинаешь жить. Может быть, главная твоя любовь впереди?

— А сейчас мне что делать?

Вива пожала плечами, улыбаясь.

— Спросила. У женщины, что всю жизнь прожила сама, считай. Какой из меня советчик, детка.

— Самый лучший, ба. Я других не хочу.

— Тогда просто живи. Каменев твой далеко. А Сережа, ты сама говоришь, собирается уехать. И что тебе — лечь и стонать? А кто собрался на кафедру фармако… как ее?

— Фармакогнозии.

— Вот. Мы не знаем, для чего мы родились, Инга, пока не помрем. Может быть, твое главное впереди. Вот и живи, иди к нему. Это мой совет. А слушать его, решай сама. Я тебя всегда поддержу, ты знаешь.

Инга молча привалилась к плечу собеседницы. Поразительная у нее бабушка Вива. Сперва рассказывает, как сделать правильно. Потом разрешает наделать глупостей. А потом утешает и вытирает ей нос, и вместе они распутывают.

— Это ты мое золото, ба.

— Если так, — осторожно сказала Вива, вставая, — может, сегодня мы не станем клеить эти дурацкие окна? Уже совсем вечер. Я лягу и почитаю. Под одеялом. Даже двумя.

Инга заулыбалась. Ответила вслед:

— Но завтра, точно. Поклеим.

20

За полуоткрытой узкой дверочкой огонь бился жарко и радостно, будто он — фейерверк на празднике.

Вива удобнее уселась на низкой деревянной скамейке и, поправляя наверченное на вымытых волосах полотенце, улыбнулась, наслаждаясь теплом на лице. В ответ на улыбку в печке треснуло, разламываясь, огненное прозрачное поленце, рассыпалось искрами, выкидывая их на блестящий лист жести, прибитый к полу. Женщина протянула к огню руки, и свет облизал красным тонкие пальцы.