Иноходец
Шрифт:
Горячая, сухая рука на изгибе твоей шеи. Жужжание мошек в винограде.
— Нет, госпожа Хедер. Неправда.
Намного позже — большая комната, зеркало во всю стену. Она смотрится в зеркало, поправляет костюм, одергивает мягкую юбку чуть ниже колен, промакивает полотенцем лицо, шею. Уже наступила осень. Окна по-прежнему открыты настежь, но веет холодком. Что это? В двадцать ты не боялась простудиться! А театральные сквозняки не чета здешним. Ну почему, почему? Забывая, что гнев плохой советчик, Хедер швыряет полотенце и делает несколько резких пируэтов. Итог — подвернувшаяся нога
— Доброе утро, госпожа Хедер.
— Доброе утро, Джерри, ты сегодня необыкновенно рано. Опять не спал всю ночь?
— Нет, мистресса!
Ему хочется поделиться новостью, переминается с ноги на ногу, сияет.
— Что такое? — она всегда невольно заражается этой улыбкой. — Джерри? Говори уже.
— Рассвет ожеребилась.
Рассвет — спокойная умная рыжая кобылка, Хедер ездила на ней еще месяца два назад.
— И ты сидел там всю ночь?
— Угу. Чудесный жеребенок! На боку белое пятно.
— Все-таки Пират.
— Все-таки! Надеюсь, жеребенок станет менее вредным, когда вырастет.
Хедер делает приглашающий жест к стене. Если поднять вверх голову, можно чуть ли не под потолком различить веревку. Канат. Потолок высокий, канат узкий. Джерри лезет наверх, по-обезьяньи ловко.
— Сосредоточься, — напоминает Хедер.
Но сегодня радость так и распирает ученика, а разболтавшегося Джерри непросто остановить. И не переставая в красках расписывать проведенную ночь, он разносит руки ладонями в стороны, аккуратно делает шаг. Спустя минутку Хедер, ревностно контролирующая движения, понимает, что забыла завести дурацкую игрушку, механическую птицу в клетке. Но музыка звучит! Ритмичная, танцевальная, легкая музыка. И разговорчивый канатоходец столь легко шагает ей в такт, как никогда не ходил. Даже играючи, — вперед, назад, вперед. Доходит до середины и останавливается.
— Госпожа Хедер, не желаете присоединиться? Здесь из окна не дует!
Мальчишеский задор заразителен. А она еще с детства неравнодушна к подначиваниям. Осторожнее, Хедер. Ты сегодня не совсем здорова. Слегка кружится голова, и женщина стоит на одном краю каната, как на берегу бурной реки.
— Я хороший ученик, госпожа, — смеется Джерри, — я вас поймаю. Нужно пройти только половину каната, это гораздо снисходительнее, чем мои упражнения.
Музыка приятная. Какая-то поддерживающая. Под нее просто шагать. Но веревка тонка даже для ее узенькой ножки с высоким подъемом. Внизу — деревянный полированный пол безо всякой подстраховки. Ну, зачем эти опасные игры?
Снова приступ головокружения, женское проклятье, она делает взмах руками, как маленькая растерянная птица, которую вспугнули из камышей. Но чужие руки вовремя подхватывают ее, крепко, за талию, и помогают удержать равновесие. Кажется, впервые она замечает, что в моменты особо сильных эмоций глаза Джерри перестают быть диковатой смесью дымчато-серого и темно-изумрудного. Прозрачно-зеленые. От еще не отработанной радости прошлой ночи и от испуга последних нескольких секунд.
— Ты хороший ученик, — кивает она, — это правда. Но как будем спускаться?
Взмахом
Давно ли ты визжала, как девчонка, строгая мистресса? Юбка вокруг шеи — уже мелкие издержки такого спуска. Основное — полуобморочное состояние.
— Джерри! Ты что?!
Это переходит всякие границы, черт возьми. Извиняющаяся улыбка, хитрые зеленые глаза и вполне твердая, уверенная рука, по-прежнему обнимающая ее за талию. От перегрузки опять заныл живот. Хвастливый мальчишка. Такой еще невзрослый, несмотря на то, как выглядит.
Грохот за спиной. Ничего не понимая, Хедер смотрит на винтики, шестереночки, детальки, прутья клетки. Клетка и механическая птичка разбиты вдребезги! И удивительно спокойный Эрфан вертит в пальцах изогнутый посеребренный птичий клювик.
— Доброе утро прекрасной учительнице и ученику. МОЕМУ ученику.
И музыка стихает, так же волшебно, как и появилась. Хедер переводит взгляд с Эрфана на примолкшего, как-то погасшего Джерри. Гордый, грациозный, смеющийся канатоходец и этот опустивший плечи косо взглядывающий звереныш не один и тот же человек, даже вряд ли братья. Отчего?
— Доброе утро, рид Эрфан, — говорит она, пытаясь придать голосу как можно больше холодности.
И тут замечает, что край юбки после прыжка с каната зацепился за язычок пояса, и одеяние так и осталось приподнято на цыганский манер.
— Джерри, на пару слов!
Они выходят. Это единственный урок, который вы так и не закончили.
Это был ваш последний урок, Хедер.
Что-то еще. Было? Не было?
— Вы монстр, Эрфан, — тихий и усталый голос Хедер, — вы мне были безразличны, а становитесь отвратительны. Уберите руки.
Шепот в ответ. Не разобрать слов.
— Правда? — горький смешок. — Вы знаете, ЧТО это такое? Или только поете чужие, подслушанные песни?
— Не надо, Эрфан. Прошу вас. Проводите меня домой. Мы же взрослые люди. Так ли вам необходимо получить силой то, что все равно не доставит вам удовольствия?
Глухой удар по стене.
— Мне жаль уходить, Эрфан, лишь потому, что вы окончательно испортите своего ученика. Не пытайтесь вылепить из него нечто по вашему образу и подобию. Хорошее оружие никогда не сделает сумасшедший мастер по уродливому образцу!
Полдень того же дня. На огромном обеденном столе — два прибора. Эрфан, кажется, только и ждет вопроса, но сероглазая женщина ни о чем не спрашивает. Даже о том, почему визави ест левой рукой, а правую осторожно баюкает на коленях. Тщательно расправляет на себе удивительное творение портного, тщательно ест. Половину поданной порции, как всегда. В недопитом бокале что-то звякает. Тоненько и деликатно.
Вместе с последними каплями Хедер вытряхивает на салфетку удивительной огранки и величины камень. Он незаметен был в вине благодаря редкой чистоте. И лежал сейчас на нижней, сердцевидной плоскости, в лужице напитка, будто в растекшейся крови. Не очень приятное зрелище.