Иноходец
Шрифт:
Джерард шел.
Рэми протянула ладони.
Белые длинные пальцы, ласкавшие его проклятую маску. Слабые нежные руки, так смешно и безрезультатно дергавшие застежки его манжет. И обнаженная, запрокинутая шея, и водопад кудрей, — о, вся она… Хотя Ашхарат знал, что призыв восхитительной воительницы обращен не к нему, все же едва подавлял в себе желание тоже двинуться навстречу.
Джерард шел. Невидимая цепь сматывалась.
Рэми трясло. Но и она выжимала из Иноходца последние силы, до капли. Давила, давила… Шаг, еще шаг. Ближе!
—
Не пришло на ум ничего другого, но Гард и псы, как и в самом деле прекрасна была эта чужая, незнакомая, и явно разъяренная женщина.
— Джерааард, — протянула она свистящим шепотом, — почему?
— Что почему, Рэми?
— Я упала, Джерард. Но ты не поймал меня. Я упала, но тебя не было, когда канат… порвался.
— О боги, Рэми. Что с тобой сделал этот змеиный выкормыш?
— Ничего. Он ничего, он играл на флейте, а я на арфе. Помнишь «Циркачку»? Но я уже не слепа, что же теперь делать акробату? Он не нужен…
Джерард схватил свою безумную богиню в объятия. Раньше, когда он касался ее, Рэми нескрываемо дрожала, и приоткрывала губы, и опускала ресницы, и сворачивалась теплым, испуганно-ожидающим клубком на его груди. Теперь она стояла, прямая и гневная, и укоряющий карий взгляд прожигал насквозь.
— Ты не поймал. Тебя не было внизу. Ты был нужен, но тебя не было. Теперь — не нужен.
— Рэми, закрой стекла, закрой, — шептал он, совершенно запутавшись и испугавшись, поглаживая влажной от страха рукой наэлектризованные кудри. — Пожалуйста, нет времени…
— Не хочу! — закричала она. — Не хочу! Клетку!
И — оттолкнула. Со всей силы. Джерард упал на скользкую твердь, проехался спиной почти под ноги Ашхарату.
— Ушибся, любовничек? — поинтересовался Змеелов. — Сильная малышка! Боишься умирать? Я тоже боюсь.
— Надо закрыть стекла, надо закрыть, — бормотал Джерард, поднимаясь. — Она ведь может.
— Но не хочет, Иноходец. Разве не ясно?
Что же делать? Он умел сражаться только с монстрами. Чудовищами. В человеческом или зверином обличье, какая разница. С ней — не умел.
Тонкое шипение, легкий свист. Сквозняки, несущие к выходу из разбитых дверей обитателей таких недружелюбных для людей миров. Человечество — слабый птенец, так говорил Эрфан. Слабый неоперившийся птенец в слишком большом по размеру гнезде. А Иноходец — только нянька при этом нежизнеспособном создании. Есть другие, голодные, открывшие клювы, вываливающиеся из своих маленьких обиталищ. А ты стоишь и бьешь по их острым клювам — вот и вся работа.
— Ты так любишь своих сограждан, Иноходец? — поинтересовался из-за спины Ашхарат. — Кой дьявол тянет тебя защищать то, что невозможно защитить? Одна кошка против ста тысяч мышей!
— Она может закрыть их, — в сотый раз повторил Джерард. — Она может.
— О, да, наверняка.
Ситуация давно уже прошла все стадии критической. Но что терять?
Он просто не желал
Рэми обратила к назойливому посетителю зарумянившееся лицо, нахмурилась, поправила легкую ткань на плечах.
— Рэми, — сказал он и без особых усилий опустился на колени. — Умоляю тебя.
— Тебе что, тоже потанцевать? Этот тоже… умолял! А помнишь, как умоляла — я?! Тебя!
— Рэми, я ведь не хотел — так.
— Да ты вообще никак не хотел!
— Рэми…
— Молчи!
— Закрой стекла! Будет поздно, Рэми, пожалуйста. Сделай со мною все что угодно, накажи, убей если хочешь, только закрой их. Я виноват, трижды и четырежды. Я скотина, да. Со мной — все что угодно. Но люди, Рэми, подумай о людях, посмотри, КОГО ты выпускаешь!
— Никто не должен сидеть в клетках!!! — закричала она.
— Очнись же, Рэми, посмотри…
Он искренне, без тени иронии, валялся у этой девочки в ногах, он готов был влипнуть в замерзшую твердь Межмирья, если бы Рэми приказала. Джерри никогда не был гордецом. И героем, в общем-то, не был. Что предпринял бы Иноходец Джерард со своей надменностью и несгибаемостью? Он не знал. Сердце предавало его.
— Ты совсем меня не любишь, — вздохнула богиня. — Ах, Джерард, совсем не любишь. А они — посмотри — любят. Я освободила их.
— Я люблю тебя, Рэми, клянусь, что люблю! Она засмеялась, запрокинув голову, и стражи ответили на этот серебряный смех жутким слаженным воем.
— Ты? Ты очень хороший актер, Джерард. Ты так умеешь говорить о том, чего не знаешь, что можно ошибиться, поверить, а потом погибнуть. Я же поверила. Тогда, на репетиции, именно там и тогда я и влюбилась в тебя. Это была магия, Джерард. На сцене всегда творится магия — например, мертвые встают, когда падает занавес…
— Я люблю тебя, — шептал Джерард как заклинание. — Рэми, я люблю тебя…
— Почему ты выбрал меня, скажи? Зачем ты сделал это со мною? Джорданна сходила по тебе с ума. А я тихонечко сидела в своем ателье и гордилась, как последняя дура, тем, что они все такие неотразимые, а ты выбрал меня. Но мне никто не сказал, что занавес уже упал, и нужно перестать играть, и вот ты перестал, а я нет.
Рэми вдумчиво созерцала коленопреклоненную фигуру, между делом поглаживая стража границы за ушами. Капканокобра исходила радостной слюной.
И он, который раньше властвовал и смущал одним только взглядом, теперь хотел изо всех сил опустить ресницы, спрятаться от обжигающего укора ее гипнотизирующих глаз, хотел и не мог, и покорно продолжал тянуться к ней — и телом и разумом. Наконец-то в раздираемой противоречиями душе наступил ясный покой. Жизнерадостный паренек Джерри и безжалостный эгоист-Иноходец пожали друг другу руки и примирились перед ликом Богини, и не стали подниматься с колен.