Инсула

Романовский Владимир Дмитриевич

– Это вы пошутили так? – спросил Рылеев.

– И не думала я шутить, – откликнулась женщина, и подняла, наконец, на него глаза. – Очень вкусно, спасибо. Сок я не пью, говорят – вредно. Сами пейте. А кофе ваш я, пожалуй, выпью. Вы меня не помните?

Он ее не помнил.

– Электра меня зовут. Не смейтесь, терпеть не могу.

– Я и не думал смеяться.

– Два года назад мы с вами встречались. В конференц-зале, в Спокойствии. Я была вся растрепанная и не очень толстая. У мужа были неприятности. Вы нам помогли.

Теперь Рылеев вспомнил. Действительно –

в тот день у него сделалось сентиментальное настроение из-за грядущих именин супруги. Электра рассказала ему, что у мужа после аварии с лицом не все хорошо, перекошенный он, со шрамами, в общем – страшноватый. И очень страдает из-за этого, кричит на нее, Электру, и постоянно в тоске. Рылеев сказал ей тогда, что мог бы порекомендовать хорошего специалиста, имея в виду своего одноклассника Вадика Либермана. Электра сообщила, что денег нет. Рылеев в благородном порыве выдал «Ничего страшного, он мой друг, договоримся, я заплачу». А слово не Кочубей – и определенные принципы у Рылеева сохранились еще с юности. Поэтому с Либерманом он договорился, а когда Либерман ему позвонил и сказал, что все прошло успешно, Рылеев с ним встретился и все расходы оплатил.

Теперь он сказал:

– Да, помню. Как муж, ничего, не тоскует больше?

– Муж от меня ушел. После операции стал похож на актера из «Майских Недель». Вы смотрите «Майские Недели»?

– Нет.

– Повстречалась ему одна небрезгливая шлюха, хохлушка, опутала и увела.

– Соболезную.

– Ничего, наоборот, все к лучшему. Я, правда, растолстела, но зато спокойно дома стало. Характер у мужа моего бывшего отвратительный. А я с тех пор нашла себе парня скромного, застенчивого. И хозяйственный, и готовить умеет. Когда футбол смотрит, не орет, мебель не ломает. Вы любите смотреть футбол по телевизору?

– Нет.

– А в Спокойствии я работаю бухгалтершой. И знаю многое, чего знать не положено. Вы мне помогли, и я вам теперь помогаю. Съезжайте, господин Рылеев, из вашего дома, чем скорее, тем лучше.

Она положила в рот кусок чиз-кейка, прожевала, откусила кусок круассана классического, тоже прожевала, и продолжила:

– У начальства нашего сроки и планы. Им всегда все срочно нужно, и они запросто пойдут по головам, и ничего им за это не будет. Возможность, что вы послушаетесь и съедете, есть – но они готовятся заранее ко всем возможностям, и наверняка уже обо всем договорились – когда вы исчезнете, из какого именно места, и что именно об этом сообщат в СМИ. Вы новости по утрам смотрите?

– Нет.

– Тела не найдут, господин Рылеев. Вы, конечно, можете подумать, что меня к вам подослали, чтобы ускорить процесс вашего выезда из дома. Думать так – ваше право. Но я вам сказала то, что должна была сказать. Вы хороший человек, и будет неприятно, если вас убьют. Всего вам доброго.

Она залпом выпила «экспрессо класико», легко подняла массивные свои формы со стула в вертикальное положение, и быстро вышла. Рылеев, опытный, подождал еще пять минут. И позвонил шоферу.

Глава третья. В пути

Слегка

припекало. Пашка, молодой кряжистый шофер слегка бандитского вида, подрулил к поребрику, выскочил, и открыл перед Рылеевым заднюю дверь черного вуатюра. Взглянув на проходившую мимо симпатичную шатенку в фиолетовых шортах (она заметила и улыбнулась ему), Рылеев сел в прохладный вуатюр.

Некоторое время он просто сидел, держа спину прямо и глядя в пространство. Пашке это надоело, и он спросил, обернувшись:

– Все в порядке, шеф?

Рылеев перевел на него глаза.

– А? Да, Пашка, все замечательно.

Вот же сука, подумал он. Тошнит меня от одного ее вида. А ведь столько лет прошло. И повторил вслух, сам себе:

– Сука.

Пашка кивнул понимающе, и сказал:

– Понимаете, шеф, в этой жизни только…

Рылеев его перебил:

– Перестань подхалимничать, Пашка. Ты тут весь день собираешься стоять? Может, что-то не так с мотором?

Пашка обиделся. Как все люди с ограниченными интересами, он часто обижался там, где обиды никакой не было. Сказал:

– Слушаюсь.

Включил скорость и поехал по проспекту, надутый. Это тоже не понравилось Рылееву.

– За обиженное выражение лица я тебе не плачу, а бесплатных услуг мне не нужно.

В зеркале заднего обзора он увидел, как Пашка закатывает глаза.

– И глаза не закатывай. На дорогу смотри. Так безопаснее.

Обогнав троллейбус, везущий в центр окраинных плебеев, Пашка переключил скорость и помчался к Московским Воротам, сооруженным в девятнадцатом веке в честь славной победы русской армии над турецкими полчищами. Образцом для Московских Ворот послужили Бранденбургские Ворота в Берлине, автор которых вдохновился пропилеями Акрополя в Афинах. Рылеев подумал, что пропилеи красивые, а ворота – и Бранденбургские, и Московские – не очень. Какие-то нелепые.

И в этот момент его посетило еще одно видение – он сморщился как от боли и зажмурился. Видение было такое:

Вот этот самый вуатюр, в котором они едут, втемяшивается вдруг на полном ходу в выскочивший из-за угла грузовик. Звук удара оглушающий. Вот Пашка – на носилках, несут его санитары в карету скорой помощи. Вот сам он, Рылеев – в синяках, окровавленный, придерживающий правую руку, но к счастью – ходячий, стоит на тротуаре и чувствует себя неловко. Видение исчезло. По домам вокруг Рылеев понял, что длилось оно долго. Такого раньше не было – чтобы видения посещали его дважды в день. Даже дважды в год не посещали. Он окончательно пришел в себя, потер глаза, и велел Пашке:

– Останови здесь.

– Шеф, всего несколько кварталов…

– Останови. И выйди.

Стоя на тротуаре, Рылеев подождал, пока Пашка выберется из-за руля. Пашка ужасно удивился, когда Рылеев достал бумажник и начал по одной отсчитывать и передавать ему крупные купюры. С каждой купюрой пашкино удивление выглядело все естественнее и вскоре сменилось плохо скрываемой радостью.

Рылеев сказал:

– На сегодня ты свободен. Руководству ничего не говори. Иди домой. Вуатюр оставь здесь.