Инсула
Шрифт:
– Ты что, полюбил вдруг музыку?
Цицерон живо откликнулся:
– Ненавижу по-прежнему. Особенно так называемый «Ноктюрн» в ми-бемоль, авторства пана Шопена. Тем не менее, моя нелюбовь к роялю – это одно, а эстетика – совсем другое. Здравствуй, прекрасное создание.
Рылеев повернул голову – посмотреть, к кому обращается Цицерон. Через вестибюль к Цицерону бежала, жуя резинку, босоногая Мими, блондинка двадцати шести лет, стройная, с мальчишескими повадками, в одежде, которая больше подошла бы семнадцатилетней девочке: новая любовница. Не вынимая резинки
Продолжая беседовать с Рылеевым, Цицерон перебрал книги на крышке рояля, вытащил из стопки небольших размеров томик – Невинные за границей, Марка Твена – и направился к Мими, продолжая говорить:
– Беда всех умных людей, Рылеев, в том, что всю свою жизнь они окружены дебилами, которые прекрасно понимают друг друга, но совершенно не понимают, завистливо боятся, и ненавидят всех, у кого есть, типа, ум. В смысле интеллект.
Плавным жестом вынув телефон из руки Мими, он вложил в эту руку книжку.
Поющее в глубинах дома оперное сопрано смолкло.
В тишине, без аккомпанемента, Цицерон продолжил, обращаясь к Рылееву, а не к Мими, возле которой стоял:
– Забавно, я бы даже сказал, комично, что именно дураки всегда оказываются на всех ключевых позициях. Ну, титульная нация – понятно. Если умный русский пытается встать на ключевую позицию, тут же прибегают двадцать дураков, крича «Больно умный нашелся!» Такая традиция, старая. А меньшинства? Взять хотя бы евреев. Почему, если еврей начальник, то непременно дурак? И почему умным евреям это не обидно? Про хачей я уж и не говорю, у них, то есть, у нас – стандартная пропорция – чем больше власти, тем меньше ума, так было всегда.
Рылеев обменялся приветственными кивками с госпожой Дашковой (он ей нравился, и она оторвалась ради этого от журнала) и помахал рукой Либерманам. Светлана холодно кивнула, а Вадик мрачно поднял брови, давая Рылееву понять, что супруга уже успела закатить ему сегодня скандал, возможно даже не один, и ему очень скоро придется ее задушить, поскольку выхода нет.
Мими с Марком Твеном в руке смотрела на Цицерона удивленно. Он пожал плечами и снова присоединился к Рылееву у рояля. Рылеев возразил:
– Но вот, к примеру, я – начальник.
– И что же?
– Ну, все-таки.
– Ты хочешь сказать, что ты не дурак? Нет, по сравнению, скажем, с Вадиком, ты может и не совсем дурак. Впрочем, не знаю. Это не важно. – Цицерон понизил голос и заговорил твердо: – Никуда я отсюда не съеду. Ты, Рылеев, не представляешь себе, что мне пришлось пережить, чтобы получить уютный уголок в этом дурацком аквариуме. Я апеллировал к родовым чувством хачей, давил на остатнее чувство вины русского чиновника – сказал ему, что хотя бы один хачара должен же жить в здании, если просится, иначе неприлично. Я закидал взятками целый взвод каких-то самодовольных застройщиков; мне пришлось упоминать историческую русскую
– А я – русский, – подсказал Рылеев.
– Именно. Должен же быть в здании хоть один исконно русский мужик, а то ведь разговоров не оберешься. А у меня клиентура.
Он снова, продолжая говорить, отошел от рояля и направился к госпоже Дашковой, которая начинала клевать носом и журнал – вот-вот выпадет из рук.
– Стоила ли игра свеч? – риторически спросил Цицерон, обращаясь все так же к Рылееву. – А как же! Благодаря моим усилиям я теперь не просто «сутяга, не проигравший ни одного дела за десять лет» или «тот пронырливый хачара».
Он успел поймать журнал, который госпожа Дашкова наконец-то выронила (и проснулась), и вручил его ей, не прерывая монолог.
– Любой ожиревший олигарх в этом городе и окрестностях, у кого на счету больше десяти миллионов зеленых, а на руках тяжба, знает, что может нанять очень хорошего адвоката. Или очень известного адвоката, тоже хорошего. Или же, если ему очень повезет – «того черножопого из Спокойствия». Визитная карточка, Рылеев! Так что, видишь ли, Рылеев, нельзя мне отсюда съезжать, никак нельзя. Половину дохода потеряю.
Рылеев поставил стакан с виски на крышку рояля. Цицерон укоряюще на него посмотрел. Спохватившись, Рылеев убрал стакан с крышки.
В этот момент Светлана Либерман закричала истерически:
– Прекрати сейчас же!
Вадик, супруг ее, поднял глаза от компьютерного планшета который, скорее всего, и являлся источником раздражения супруги. Спросил устало:
– Что прекратить? Поточнее выразись, будь добра.
– Ты что, издеваться надо мной вздумал? Сволочь! Я твоя жена, подонок. Я подарила тебе лучшие годы жизни и двух неблагодарных детей. Что же я, внимания не заслуживаю по-твоему?
Вадик положил планшет рядом с собой на диван. Светлана от него отвернулась. Он спросил:
– Тебе хочется поговорить?
– Совершенно не хочется.
– Тогда, может быть, прогуляемся? Погода хорошая, на Фонтанке прохладно.
– Нет.
– Ну так, ради всего святого, что тебе нужно? Что?
– Оставь меня в покое.
– Ну так ведь именно это … ведь я тебя не беспокоил только что. А ты недовольна.
– Ты бессердечная свинья, Вадик. Просто скотина. Зачем я вышла за тебя замуж? Почему? Ради чего?
Вадик, подумав, предположил:
– A … хмм … может потому, что у меня хуй большой?
Светлана надула губы, а Вадик опять взялся за планшет.
– Тебе на меня насрать, – с горечью заключила Светлана. – Тебе и на детей насрать. Тебе все безразличны. Что ты там опять делаешь? Ты что делаешь, дрянь ничтожная, подонок?
Он попытался сконцентрироваться на информации в планшете. Светлана пришла в ярость, выхватила у него планшет и швырнула через весь вестибюль. Вадик возмущенно закричал: