Инсула

Романовский Владимир Дмитриевич

– А Либерманы опять поругались?

– Светлана разбила Вадику планшет.

Федотова кивнула Светлане, поклонилась госпоже Дашковой, подмигнула Вадику (он покраснел), и не стала тревожить Цицерона и Амелиту. Рылеев, обняв супругу за талию, повлек ее к двери в бар.

Прошло минут пятнадцать.

Складная лестница высилась посередине вестибюля. Вадик слегка ее потряс, проверяя на устойчивость, и поставил ногу на первую ступеньку. Светлана, наблюдая за его действиями с безопасного расстояния, презрительно наморщила нос и с отвращением сказала:

– Ну

и что это ты такое собираешься делаешь?

Вадик стоически проигнорировал презрение в голосе супруги и ответил:

– Просто хочу посмотреть.

– Посмотреть на что, имбецил?

– Посмотреть, что там случилось.

– Ты что, электрик?

– Света, прекрати.

– Хач попросил лестницу. Пусть хач и лезет. Ты свалишься и разобьешься, козел.

Вадик, сжав зубы, полез вверх по лестнице. И услышал снизу презрительное:

– Хорошо, я тебя предупредила.

На первый взгляд коробка и система креплений выглядели нормально. Из коробки торчали провода, порвавшиеся – нет, разъединившиеся – нет … их заматывали изоляционной лентой … тоже нет … надевали сверху пластмассовые коннекторы для оголенных проводов! … Крепление … перепилено? А это что такое?…

Вадик протянул руку, чтобы отодвинуть провода и рассмотреть получше. Раздался громкий треск, сверкнула искра. Вадик вскрикнул, укусил себя за руку, потерял равновесие, и съехал вниз до половины лестницы, хватаясь судорожно за ступеньки. Лестница наклонилась и начала заваливаться на сторону. Вадик спрыгнул вниз, подвернув ногу, упал, перекатился, и отполз в сторону. Лестница рухнула на пол. Приняв сидячее положение, Вадик стал тереть поврежденную лодыжку. Светлана, встав рядом и уперев руки в бока, спросила надменно:

– Ну теперь-то ты видишь, какой ты тупой козел, блядь?

Вадик решил ей не отвечать.

Глава шестая. О любви

Не во всяком баре подадут вам хорошее вино! Накладно это и непрактично. Плохое вино может стоять открытое днями, и хуже не станет. А приличное, если заказчики не выпили сразу всю бутылку – выдохнется, и таким образом не окупится. Но в «Катькином Бюсте» хорошее вино имелось – в расчете на обитателей Прозрачности. Не всех. Захаживали – сам Рылеев, его жена, Цицерон, изредка Вадик. Остальные обитатели были непьющие, или же, как чета Кипиани, предпочитали пить в других местах («В азиатской обстановке с французской кухней» – язвил Цицерон. «Грызуны, что с них взять»).

Приятно пить в баре хорошее вино, представляя себе покатые горные склоны провинции Бордо.

Еще приятнее пить его в компании с девушкой.

И еще приятнее – в компании с женой, которую любишь, и которая отвечает тебе взаимностью, и нет у вас друг от друга никаких тайн, не лелеете вы задних мыслей. А у жены – миловидное лицо, мраморные плечи, упругие груди, умопомрачительные колени, желанная ступня – все это можно созерцать не стесняясь … талия, правда, не очень тонкая, а жопа недостаточно округлая, слишком спортивная, но эти недостатки

вызывают умиление, а не раздражение. А жена смотрит на тебя веселыми глазами. И говорит:

– Мне нужно в спортзал. После этого я вся твоя, мой повелитель.

А ты отвечаешь:

– А разве вы, баронесса, прибавили в весе? Уж не становитесь ли вы…

Она предупредительно нахмурилась.

– Ох не надо.

– … толстой? Массивной? Жирной? Я все равно буду любить каждый квадратный сантиметр вашего тела, баронесса.

Она сбросила один туфель и поставила босую ногу ему на колено. И чарущим голосом сказала:

– Удивительно. Столько времени прошло, а я тебя обожаю, как девчонка. За что ты меня…

– Не искушайте судьбу, баронесса, – строго сказал Рылеев.

Он взял ее за ногу, наклонился, приподнял юбку, и поцеловал восхитительное колено.

Рыцарь, подумай о безопасности женщины, которая тебе доверилась.

Рыцарь подумал и спросил:

– Ты уверена, что не хочешь завести телохранителей?

– Я умею за себя постоять, мой повелитель.

Рылеев улыбнулся. Все мы тщеславны, любим хвастать. Но – видение, бухгалтерша. Он сказал:

– Да, конечно, Мисс Спецназ. Но время берет свое. Навыки покрываются ржавчиной.

– Будешь меня раздражать – попрактикуюсь на тебе. А вот тебе, кстати, неплохо было бы таскать с собой в поездки каких-нибудь ухарей. Для моего спокойствия. Я дала тебе петькин телефон.

– Добрый старый Петька, бывший коллега баронессы, с большим боевым опытом.

– Это что же, ревность, мой повелитель?

Она подвигала босой ногой вверх-вниз по его бедру.

– Возможно. Да. Да, это ревность, Федотова. Что ж я – не имею права? Урод твой Петька. Очкарик лысый.

Она обняла его и поцеловала в губы. Не отрываясь от него, сказала:

– Я дала повару выходной сегодня и завтра.

Притворяясь, что шокирован, Рылеев спросил:

– Ты сама приготовишь обед? Лично?

– Хотелось бы сегодня вечером выйти куда-нибудь. Ладно, в спортзал я пойду потом. А сейчас…

– … мы пойдем домой…

– … и будем говорить друг другу скабрезности до полной потери контроля.

Он сгреб ее со стула и приподнял за талию, так что ее грудь оказалась на уровне его лица. Она захихикала мелодично, и Рылеев засмеялся.

В вестибюле было пусто. Обитатели разошлись по квартирам. Лежала разбитая люстра, и рядом с ней поверженная лестница.

Госпожа Дашкова присела на край кресла с чашкой чая.

В гостиной госпожи Дашковой имелась каминная полка с фарфоровыми поросятами, а над ней картина маслом на холсте, в раме, изображающая госпожу Дашкову в зрелом возрасте – а была госпожа Дашкова в то время очень даже ничего.

По телевизору шла программа новостей. На заднем плане торчала электростанция в каком-то южном регионе, и возле нее – толпа рабочих. Рабочие присутствовали также на среднем плане, а некоторые толклись вокруг репортерши лет тридцати, уверенной в себе женщины, говорившей в микрофон: