Инсула
Шрифт:
На кухне мальчик и девочка, семи и девяти лет, в пижамах, белобрысые, лопали сухую кашу. Рылеев – в куртке, джинсах и кроссовках – вошел, посмотрел, задумался.
– Привет, папа, – сказала девочка.
Мальчик посмотрел на Рылеева и просто из принципа ничего не сказал.
Рылеев подошел к окну и выглянул.
Кругом стояли прямоугольные кирпичные многоэтажки невероятно противного вида. Инсулы.
Плебеи ездят на общественном транспорте. Рылеев, сообразив, что он теперь плебей, и увидев станцию метро, решил ею воспользоваться. В вагоне Рылеев рассматривал других плебеев, товарищей по социальному несчастью,
Рылеев вышел из метро и огляделся. И прогулочным шагом проследовал к мосту.
На углу Рубинштейна и Невского его почему-то заинтересовала рекламная тумба с афишей. На афише изображена была улыбающаяся, победоносная полноватая естественным образом светловолосая женщина в окружении таджиков и татар в роскошных таксидо, некоторые со скрипками в руках. Написано было, что это как раз и есть Амелита Нежданова, колоратурное и драматическое сопрано, и что у нее «проект» в концертном зале Мариинского театра, что на Писарева, и дальше – дни и часы концертов.
Перейдя Банковский Мост, Рылеев увидел кафе со столиками на улице, которого не помнил. Может, его и не было раньше! Зазевавшись, он не заметил Светлану – другую, худее, в скобарском прикиде, в бигудях, сварливую, с сумками в обеих руках – и она на него налетела и выронила одну из сумок.
– Смотри куда прешь, сука, козел! – закричала Светлана страшным голосом.
– Простите, – сказал Рылеев. – Позвольте, я вам помогу.
И уже наклонился было поднимать сумку, но Светлана взбеленилась еще пуще:
– Отвали, мудак белобрысый! Уйди, сказала!
Она подняла сумку сама и, ругаясь на чем свет стоит, пошла своей плебейской дорогой. А Рылеев проследовал дальше, к кафе.
Пощупав карман куртки, он выволок из него бумажник и заглянул. На кафе явно не хватало. Даже на кофе. Он решил просто посмотреть, с улицы. Это не важно, что тебе не по карману кафе, деньги – дело наживное, а хоть бы и не так – все равно, лишь бы кафе были, с ними веселее.
Кафе оказалось совершенно прелестное. В нем не было банкетных столов, а были столики на двоих, максимум на четверых. Некоторые из столиков стояли на улице. На столиках не лежали белоснежные скатерти, и вообще скатерти не лежали, а это всегда раскрепощает клиентов, делает их благодушнее, а скатерти в русских заведениях к тому же располагают к пьяным дракам, порче мебели, и оскорблениям официантов.
И клиенты – внутри, и на улице – действительно сидели раскрепощенные, попивая кто пиво, кто кофе. И вежливый улыбчивый молодой официант выбежал и остановился возле госпожи Дашковой, сидящей у одного из уличных столиков с меню в руках.
– Позвольте принять ваш заказ, сударыня! – обратилась к ней полнотелая молодая официнатка, сияя искренней улыбкой. Ей действительно очень понравилась боевая старушенция, опрятная, спокойная, с умными глазами.
– Почему нет, – откликнулась госпожа Дашкова. – Я сегодня уезжаю
– Ваше желание для нашего брат приказ, мадам.
Дашкова лучезарно улыбнулась в ответ, и даже, кажется, подмигнула. Официантка гибко, несмотря на полноту, разогнулась, махнула рукой, и грациозно – опять же несмотря на полноту – прошествовала внутрь. Рылееву почему-то пришло в голову, что ее, официантку, зовут Электра. Почему именно Электра? Кто знает!
Перед знакомой гостиницей стоял на постаменте бюст Екатерины Второй. Бар при гостинице наличествовал, но назывался теперь «Зум. Бар-ресторан». А справа вместо Прозрачности возвышалась над улицей некогда закрытая, перестроенная в спорт-клуб, но недавно вновь восстановленная в правах Церковь Святой Анны Пророчицы. Не очень красивая, но держащаяся с достоинством. И двери церкви стояли распахнутые.
Рылеев зашел в бар.
Интерьер был другой, но не очень противный. Само по себе отсутствие банкетного стола создает интимную атмосферу. Стойка была меньше, чем раньше. Столиков больше. Зато в углу стоял концертный рояль, живо напоминающий рояль в вестибюле … в вестибюле … Рылеев не помнил, что за вестибюль, какой вестибюль. За роялем восседал Цицерон в джинсах и кожанке, похожий на индейца, с длинными чернющими волосами, завязанными в хвост, и играл нейтральный джазовый опус. Посетителей было трое – Вадик в медицинском халате, со стетоскопом вокруг шеи для пущей лихости; Мими в богемных тряпках; и все тот же смуглый мальчик. Все трое сидели за одним из столиков. Мими баловалась стейком, а Вадик, дебил, сука, жрал какой-то салат и запивал пивом. Мальчик, игнорируя бокал с детским каким-то напитком, был целиком поглощен компьютерной игрой.
Мими и Вадик заметили Рылеева и помахали ему, приглашая. Он подошел и молча сел за столик.
– А от чего же мы так грустны, Отец Василий? – спросил Вадик, проглотив листья и покривившись. – Прихожане достали тебя наконец? Может, прейдешь в иудаизм?
– А правда, что стряслось, Рылеев? – поинтересовалась Мими, разглядывая его. – Даже не поздоровался. И где Людмила?
– Э … спит, – сказал Рылеев. – Захотела подольше поспать. Здравствуй. И ты тоже здравствуй, Вадик. Что ты такое жрешь? На диету опять присел? Пузо выросло?
– Нет, это я так, – важно сказал Вадик.
– Рылеев? – сказала Мими.
– Ну?
– Жену дома оставил? Ну и негодяй же ты, Рылеев, – восхитилась она. – А мелюзга с ней?
– А… да.
– Вот и хорошо, – сказал Вадик. – Выпей.
Мими повернулась к Вадику.
– Ты много пьешь последнее время.
Вадик залпом допил пиво и сделал знак бармену. Рылеев заметил, что рядом с пивным стаканом стоит также и пустой тамблер.
– В моей работе пьянство – терапевтическое средство, – оправдался Вадик.
В бар вошел велосипедный курьер, неся в руке желтый конверт, и спросил зычно:
– Кого здесь зовут Вад Димли Бергман?
Вадик поднял руку.
– Это скорее всего я.
Курьер подошел и подал Вадику конверт и планшет. Вадик лихо расчеркнулся, и спросил:
– А, эта … хмм…
– Нет времени, чмо тупое, – перебил его курьер. – Клиенты – не люди. Я все время на колесах. Ну, типа, бывай.
После чего он кивнул и ушел.
Вадик открыл конверт и прокомментировал его содержимое так: