Иоанниты
Шрифт:
Франц как-то сказал, что однажды к нам проберётся то, что сможет уничтожить весь мир. И я видел таких созданий, которые в перспективе могли бы…
А тем временем мы добрались до готического собора, зашли с чёрного хода, где нас с распростёртыми объятиями встретил толстощёкий священник. Мне, между прочим, неясно, зачем чёрный ход служителям Господа. Всегда думал, что неприметные дверцы в углу нужны только тем, кому есть, что скрывать.
Тем не менее, толстяк охотно провёл нас в подвальное помещение, где помог разложить артефакты по полкам, словно специально
Спасибо ему.
Покинув тайник, мы добрели до крупного перекрёстка, остановившись напротив магазина с экзотическими шляпами. Компания наша оказалась слишком крупной и пёстрой, чтобы избежать всеобщего внимания, а людей вокруг полно. Любопытные взгляды ни на секунду не прекращаются. Буквально все считают своим долгом подозрительно изучить восьмерых мужчин.
Больше всего это не понравилось Вирюсвачу:
– На нас смотрят.
– Брось, – попытался утешить товарища Рассел, хотя сам неуютно ёжится, – они всего лишь думают, что мы иностранцы.
– Ага, чуму приехали распространять, – прокряхтел Картер.
– Да сдались они нам! – нервно брякнул Рассел.
Фродерик с Рафаэлем опустили глаза – им-то понятно, чем чревата ярость горожан. Да и всем оно понятно, разве что коротышка делает вид, что не минули времена, когда иоанниту нечего было бояться.
В эту секунду я столкнулся взглядом с почтенным джентльменом: ожидал, что он поспешит отвернуться, но гад словно нарочно не отрывал от меня глаз. Я почувствовал, будто он угадал, кто мы, и решил дать понять, что нам не рады. Но это всего лишь маловероятное проявление паранойи…
– Вы отвлекаетесь, – мягко остановил нас Франц. – Нужно немедленно заняться поисками птичьего губителя.
– Тебе тоже тут не нравится? – запихнул руки в карманы Картер.
– Как сказать, в Каледонии к нам пока относятся вполне нормально. Но я бы предпочёл нигде не задерживаться. Пока не утихнет, нам лучше заниматься бродяжничеством.
– Это унизительно, – со злобой оглядел жителей Фанека Рассел.
– Я согласен, но сейчас надо думать исключительно о выживании. Ладно, не будем об этом. Вернёмся к нашему демону: согласно статьям в газетах и слухам, последний раз его видели в четырёх местах Фанека. Разделимся по двое и осмотримся там. По возможности скрывайте, кто вы на самом деле.
На том и порешили.
Нам с Эдмором достался безымянный переулок между Зимней улицей и улицей Галемена[16]. В тихом местечке демону удалось пошуметь: он стрелой спикировал в узкий переулок, свалив мужчину и вонзив в него когти. К счастью, рядом оказался его приятель, который обычным кнутом сумел отогнать тварь, а тут ещё и какой-то добряк высунулся из окна и пальнул из ружья. Раненное существо улетело.
Но жертве её не так уж повезло: когтями ему разорвало всю спину, а ударом с неба переломало половину рёбер. Чёрт знает, повезёт ли ему с врачами.
Вообще, есть причины быть недовольным, потому что до переулка тащиться дальше, чем остальным парам, да и нападение случилось больше
Эдмор видит в этом не так много плохого, ведь он не так давно снял матросскую тельняшку, а на флоте его приучили неукоснительно выполнять приказы и не роптать. По этим же заветам он живёт в Ордене, лично я ни разу не слышал его жалоб. Даже я, человек тоже неизнеженный, кажусь на фоне каледонца нытиком.
У меня вдруг возник странный вопрос, но за зубами я его не удержал:
– Эдмор?
– Да, – пробасил здоровяк.
– А как правильно говорится «на флоте» или «во флоте»?
– На флоте.
– Точно?
– Вообще-то, нет.
– То есть? – пришлось мне задрать голову так, что поля шляпы уже не уберегают от солнца.
– Ну, правильно будет «во флоте», но настоящий моряк никогда не станет так говорить. Матросы будут говорить только «на флоте».
Будучи человеком логичным и последовательным, я не мог не спросить:
– А почему?
И Эдмор так крепко задумался, что непроизвольно замедлил шаг. Но хватило его лишь пожать плечами и брякнуть:
– Не знаю, но мне кажется, что «во флоте» придумали произносить министры и всякие прочие, которые с бумажками, а моряки стали произносить им наперекор.
– Но это просто твоя догадка?
– В общем-то, да, – виновато покривился здоровяк.
– Ну, это могло бы быть правдой…
– Да, сейчас половину терминов, выражений и не разберёшь, – резво принялся оправдываться Эдмор, посчитав, что напридумал жуткую ересь. – Вот взять куртизанку, вроде проститутка, а слово переводится как «придворная». Это что, все придворные дамы продажные что ли?
– Увы, короли в Каледонии перевелись, теперь не узнаем.
– Зато в твоей стране ещё остались! – расплылся в улыбке Эдмор.
– Выходит, моя родина лучше, – поддержал я весёлость товарища.
– А если все придворные дамы всё же продажные, то совсем наоборот!
И мы дружно рассмеялись, как это бывает каждый раз, когда зло шутят про сильных мира сего. Зло и удачно (хотя бы по мнению шутников).
Нас привело на небольшую площадь, где можно увидеть один из самых нелепых памятников в мире – это медная бочка, в крышку которой воткнут медный же флаг. И как бы странно ни смотрелась композиция, но памятник это серьёзный. Посвящён он ни много ни мало победе в революции (будто кто-то ставит памятники в честь поражений).
Это чудо скульптуры странным образом пересекается с темой нашего недавнего разговора, а именно тем, что символизирует собой баррикаду, а слово «баррикада» происходит от слова «бочка». Но тут всё просто: первые баррикады предпочитали строить из винных бочек.
Именно во времена революции в Каледонии баррикады приобрели наибольшую популярность и им во многом обязаны революционеры своей победой. Вот так и получилось, что на Каледонии царит республика, рождённая бочками.
И люди этого не стесняются или не замечают – в обоих случаях я их не понимаю.