Искатель, 2000 №12
Шрифт:
— Ей же восемнадцать лет.
— Возраст сексу не помеха.
Стало происходить самое неприятное — я начал злиться. Применив один из своих успокоительно-психологических приемов — достоин ли тот, кто передо мной сидит, моих нервов, — я продолжал допрос по логической канве:
— Так, пришли на лестницу… Дальше.
— Потом в ее квартиру…
— Вы были в квартире Черепановой?
— Не один раз.
— Опишите квартиру.
— Трехкомнатная, в передней вешалка-рога, в гостиной посреди длинный овальный стол, гарнитур, телевизор
Он еще перечислил, опустив мое настроение до такого предела, когда психологические приемы уже не помогают. Малахеев был в квартире Ольги, описав ее с протокольной точностью.
— Значит, изнасиловал ее в квартире? — спросил я голосом не сильно жизнеутверждающим.
— Следователь, зачем вы шьете мне подлянку? Мы занялись с Олькой нормальным сексом.
— Не сходится, Малахеев: до вчерашнего вечера Ольга Черепанова была девственницей.
— А кто спорит? Только вчера и согласилась.
— Вы же говорили, что бывали в ее квартире неоднократно… Чем же занимались?
— Куннилингусом.
— Чем-чем?
— Куннилингусом.
Его водянистые глаза, выщелоченные алкоголем, высокомерно блеснули. Он сильно отбросил влажные волосы, словно щелкнул себя по лбу, и уставился на меня им, водянисто-выщелочным взглядом. Не решился я, пятидесятилетний следователь, младший советник юстиции, признаться, что не знаю этого самого куннилингуса.
— И все-таки, Малахеев, не сходится: если добровольно, то почему же она избита?
— Гражданин следователь, вы постарше меня, знаете, что есть бабы, которые от секса на стенку лезут. Олька раза три падала с тахты и стукалась о кресло да о маленькую скамеечку для ног.
— Зачем же она заявила в милицию?
— Видать, отец ее накачал. Да вы спросите у дворничихи, у Евгении Федоровны, она скажет.
— Что скажет?
— Как мы пришли обнявшись.
Принято считать, что следователь непременно сомневается. Оно конечно. Но потерпевшей я поверил с первого взгляда: какие сомнения, если есть и неоспоримые доказательства? Похоже, сомнения все-таки проступили на моем лице, потому что Малахеев сказал с некоторым снисхождением:
— Гражданин следователь, у меня здесь бумажник отобрали… Пусть принесут.
— Зачем?
— Доказуха там.
В «доказуху» не поверил, но изъятый бумажник принести сержанту велел. Покопался в нем я сам: ключи, какие-то квитанции, пятьдесят рублей одной купюрой, календарик, фотографии… Одну из них Малахеев вырвал и сунул мне под нос:
— Ну, следователь?
Ольга… В белом платье с венком на голове из одуванчиков… Лицо еще более юное, чем в жизни: видимо, фотография прошлогодняя.
— Малахеев, откуда она у тебя?
— Получил из ее нежных ручек.
— Когда?
— В июне.
— Зачем, дала?
— Следователь, зачем любовники дарят фотки?
Я повертел
Я отправил задержанного в камеру.
В чем трудность расследования насилий? В том, что мужчина и женщина ведут разговор не на уровне сознания, а пожалуй, на уровне подсознания. Они могут говорить о чем угодно — о моде, о космосе, о колбасе — и договориться о сексе, ибо общаются при помощи мимики, тона, вздохов, блеска глаз… Но эта тонкость может порваться. Он считает, что они договорились, а она? Недопоняла, передумала, испугалась… Но его-то уже не остановить — вот и насилие.
Сразу после изолятора я поехал в прокуратуру и вызвал дворника. От моего первого же вопроса она взбунтовалась:
— Вы бы не дворников тягали в прокуратуру, а тех, кто этому делу учит!
— Какому делу?
— Совокупляться на лестницах да жрать алкоголь.
— А кто учит?
— Правители путем через телевизор и срамные журналы.
Я не стал спорить, потому что был согласен с этой пожилой и малообразованной женщиной: государство отказалось от роли нравственного учителя, отдав это дело на откуп денежным воротилам. Впрочем, я сам представитель государства.
— Евгения Федоровна, что скажете об Ольге Черепановой?
— Натуральный цветок на асфальте.
— То есть?
— Вежливая, чистенькая… Я обомлела.
— От чего?
— Идет с этим Костей из седьмой парадной.
В кинофильмах следователи допрашивают сурово и насупленно. Моя практика убедила, что следователю нужно быть не просто внимательным, а наивно-восторженным: человек любит, когда его слушают.
— А чем плох этот Костя?
— Наглый зашибала, через день пьян в лоскуты.
— Значит, она ему не пара?
— Да он кобель пегий!
— Кобель пегий… это что?
— Ему тридцать, а ей? Таскает в свою квартиру прошмандовок от ресторана «Подагра».
— «Виагра», — поправил я название нового ресторана.
Ценный свидетель, потому что рассерженный — сердитые люди чаще говорят правду. И я задал свой главный вопрос:
— Евгения Федоровна, как они шли?
— Обнявшись.
— Э-э, обнявшись как?
— Повисши друг на друге.
— В руках этого Кости что-нибудь видели?
— Руки-то были под кофтой.
— Ольга сопротивлялась?
— Чего? Обнявшись вошли в лифт, поцеловались и уехали.
— Поцеловались?
— Взасос.
После «засоса» интерес к свидетельнице, да и к делу, у меня потух.
Впрочем, интерес остался, так сказать, к нравственному аспекту дела. Следователя часто обманывают, но чтобы юная девица с чистым взглядом, как говорят блатные, лепила горбатого… Видимо, ее застукал отец, и она прибегла к защитному обману. Я вызвал Ольгу Черепанову для обстоятельного допроса…