Искатель, 2000 №5
Шрифт:
«Я забыл, как звали моих подруг,
Дальнозорок, сделался близорук,
Да и ты ослепла почти, душа,
В поездах простуженных мельтеша.
Наклонюсь к стеклу, прислонюсь
Двадцать лет прошло, будто двадцать дней,
То ли мышь под пальцами, то ли ложь —
Поневоле слезное запоешь…»
Кухонная дверь отворилась, и мою начавшуюся было хандру в зародыше подавил Андрюха.
— Пойдем, махнем по жбану, пока мясо готовится, — промолвил он, переоблачаясь из делового костюма в домашний, состоявший из одних тренировочных штанов.
— Пойдем. — Я поднялся с дивана, восхищенно глядя на могучий торс хозяина. — Андрей, ты ведь здоровый лось и так, куда ты еще гирями накачиваешься? Что ты с собой делаешь?
— Не знаю, — придирчиво оценивая свой внушительный бицепс, ответил великий князь Андрей. — Пока не решил.
На кухне процесс шел полным ходом: печенье пеклось, мясо жарилось.
— Подождали бы немного, что ж без закуски, — спросила Валя, вытирая руки полотенцем.
— Благородные доны мучимы жаждой, — сурово возвестил Рюрикович. — Опять же нам с Валерой к трудностям не привыкать. Помнишь, — обратился он ко мне, — какая летом жизнь была тяжелая? Хлеба не было. Икру мазали прямо на колбасу!
Валя рассмеялась и подсела к нам. Андрей уже разливал пенный напиток по маленьким стеклянным кружкам.
Выпили первую, немного погодя — вторую. Мясу еще оставалось около часа до готовности, печенью — полчаса. Андрей предложил:
— Пойдем, Баха сыграю. Или Бултыха…
И он сыграл нам «Чакону» Баха из сюиты ре минор для скрипки соло в переложении Сеговии для гитары. Дальше прозвучал этюд Джулиани, потом романс «Дремлют плакучие ивы» в обработке Сергея Орехова, потом собственная рюриковская стилизация под нечто латиноамериканское…
А потом Валя спохватилась: «Печенье!» — и юркнула на кухню.
— Валера, — спросил вдруг Андрей, машинально перебирая струны, — у тебя какие-то сложности?
— Раз на постой прошусь… Ты в гитарных кругах еще вращаешься?
— Эпизодически. А что?
— Убили Стаса Судакова. Слышал о таком?
— Нет.
— Он организовывал концерт Паваротти.
— A-а… Большие бабульки. Знаешь, кто заведует выпуском юбилейных плакатов?
— Неужто сам губернатор?
— Сынуля. Он же и по торжествам рулит. Наши ребята из охраны веселые ходят: говорят, бандиты притихли, все к празднику готовятся. Ватрушки
Ну, положим, не все еще гоблины занялись ватрушками, подумал я, вспомнив сегодняшнюю увеселительную поездку на «ауди». Однако в эту минуту Валя крикнула из кухни:
— Эй, солист! Ты мясо солил?
— Ба-лин! — вскочил благородный дон Андрей и вихрем умчался на кухню…
…Через полчаса, отрываясь от неподражаемого мяса в пиве, мы уже внимали очередному андреевскому тосту:
— Пусть успешно пройдет юбилей и пусть нашу вице-столицу поскорей переименуют из Малых Говнищ в Большие Говнищи!
…Еще через полчаса над столом, в исполнении дуэта благородных донов, колыхалось раздольное:
«Литять у-утки… Э-эх…
Ли-и-тять у-у-утки—
При-сти-и-ту-утки…»
…Спал я сладко.
Пива хватило с избытком.
4.2
— А меня прокатить не желаешь? — улыбнулась Ирина.
— Легко, — я улыбнулся в ответ. — Только зайдем ко мне, машина там.
— Ты еще не переехал?
— А зачем? Самый центр, но тихо. Привык…
Мы шли не спеша и весело болтали: о родителях Ирины, по полгода живущих на даче, о ее братце, мучимом стервой женой и занудой тещей, о лучшем в мире коте Джоне… Вот он, комплекс старой девы, подумал я, когда разговор зашел о коте-иностранце. Впрочем, кажется, мужененавистницей Портнова не стала — редчайший случай! Я вспомнил, как однажды, лет десять назад, в одной компании заново влюбился в Ирину, когда она играла на гитаре ту знаменитую песню из «Жестокого романса»…
Нет, Ира хоть и не замужем, но старой девой ее не назовешь, решил я. Это женщина: цветущая, невыразимо притягательная. Я уже чувствовал, что оказываюсь во власти ее колдовских насмешливых карих глаз… Первая любовь, дубль третий?!
На подступах к своему жилищу я незаметно для своей спутницы проверился. На улице все было спокойно.
А во дворе несли вахту наши старушки.
— Вот и моя калымага, — сказал я, когда мы подошли к верной «жигулюшке».
— Да… это была она, — отозвалась Ира.
— А ты разве помнишь? — удивился я.
— Я все помню, — значительно заметила она, блеснув глазами.
Серьезно или шутит?! Вечно с ней ничего не поймешь…
— Э, да у тебя бензинчиком припахивает, — сморщилась моя пассажирка, усаживаясь поудобнее на переднем сиденье — насколько позволял ее инструмент. Скрипку она из рук не выпускает, наверное, даже во сне…
— Остроносая ты моя, куда ж от него денешься, от бензина-то?
— Папанька с братом на газе ездят, — она пожала плечами. — Тройная экономия.