Искры в камине
Шрифт:
В общем, зимние каникулы у меня получились – хоть куда!
Неделя компрессов, припарок, горчичников, банок, ингаляций… Неделя микстур, таблеток, порошков, капель, травяных настоев, которые вылечили меня от ангины и бронхита…
Если бы они хоть на время могли залечить мою непроходимую глупость! Наоборот, мозги мои от лекарств еще больше, наверное, размякли.
Ну зачем я туда поперся! Что хотел ей доказать, приковыляв на полусогнутых к ней домой, пошатываясь от легкого ветерка и от слабости?
Чем думал
Зачем? Затем, чтобы показать, будто не стыжусь своего позора, пережитого там, в Починкине, и который мне еще предстоит пережить в школе?
Или дать ей понять, что я не отступаюсь от своих намерений? Что не такой я человек?
А от каких, кстати, намерений? Что мне нужно от нее? Что мне от тебя нужно, Валя?
Да ровным счетом ничего… Извини, Валя, ты по-своему хорошая девочка, но ведь ты – не обижайся только – ведь ты… кукла. Говорящая кукла. И внешность у тебя кукольная, и все остальное, вообще – все…
Кто я – это особый разговор. Я себе цену знаю, она не выше твоей, но я – живой, и поэтому еще мог бы стать человеком, но ты, Валя… Ты мне в этом не подмога.
Ты могла бы для меня быть лишь вот чем: вообрази, что я стою или прогуливаюсь на проспекте с приятелями; мы болтаем о всякой чепухе; проходит мимо симпотная девчонка, и мы с ней слегка киваем друг другу. «Кто это?» – спрашивает один приятель, например Топтыгин, с трудом отрывая от тебя глаза. И я небрежно бросаю: «Это… одна моя подружка…»
Или ты выходишь после уроков из школы, где я уже не учусь и я подкатываю на блестящем красном мотоцикле, а ты на глазах у всех садишься в седло за моей спиной и обнимаешь меня за плечи, прижимаешься плотней, и я даю бешенного газу, так что машина встает на дыбы и мы уносимся вдаль…
Вот и все.
Да, я лицемер. Конечно, я притворяшка. Я нелюдимый тип, мне нравится жить самому по себе.
Если честно, я выбрал одиночное плавание из-за того… Да из-за того, что не хочу – а не хочу, потому что не могу – быть флагманом. Одиночество мне не страшно, если судно хорошо вооружено, ему ничего не составляет раздолбать в пух и прах даже эскадру. Здесь многое зависит от маневра…
Если тебе этот пример, с кораблями, непонятен, то вот другой: я – ворона, которая не желает прибиваться к стае. Однако я вынужден балансировать: хочется всегда и во всем оставаться самим собой, но при этом не казаться белой вороной, вот в чем дело… БЕЛОЙ вороной быть не согласен. На это у меня сил не хватит. А вот черной вороной с твоей помощью мне легче было бы стать… Но, видно не судьба.
Нет, конечно, не сказал бы я тебе всего этого, Валя. Не знаю даже, с чего бы я начал, если б ты открыла дверь пошире, чем на ладонь, если б не отказалась разговаривать со мной, если б не обозвала меня визгливо и грубо таким словом, которое никогда не ожидал я от тебя услышать, если б не пригрозила позвать на помощь папу,
…Лицо его наполовину прикрывала какая-то блямба, похожая на респиратор. Он быстро подошел ко мне вплотную, узнать его я не успел, а только подумал, что же это за идиот решил так со мной пошутить или напугать… Пожалуй, последнее ему удалось, как-никак уже стемнело, и он так неожиданно вывернулся из-за угла, едва я оказался в своем дворе…
– Здорово, Юрец!
Он слегка гундосил, вокруг глаз чернели круги, но уж вблизи-то я разглядел, кто это такой.
– Горшок… Привет! Как ты здесь очутился?
– А я прямо от тебя. Прихожу, а твоя мамаша говорит, что сама только с работы вернулась, а тебя и след простыл. Беспокоится, не знает, что и думать…
– Да я чуть-чуть не рассчитал со временем, думал раньше успею… Ну, ладно, ты-то как вообще?
– Да ништяк, могло быть и хуже… Слышь, Юрец! Ты мне нужен – во как! Слышь, будь другом, отнеси это Ритке…
И он протянул мне огромный конус, держа его за вершину.
– Что это? – я против Горшка никогда ничего не имел, но…
– Да тут… Цветочки… Отнеси, а? Не в службу, а в дружбу… Пока они не замерзли.
– Цветы?
У меня и без того ноги подкашивались, а здесь я и вообще едва в сугроб не сел. Горшок с цветами! Ну и ну…
– Да… Понимаешь, я только-только с аэропорта… А это мы там перед отлетом купили.
– А где ты был?
– Где, где… В Москве, ты не слышал, что ли? Шнобель поправлять мне ездили с матерью вдвоем… Чего, думаю, ждать, пока они завянут.
– Тебе делали операцию?
– Ну! Все нормалек. Лучше прежнего стал! – он осторожно тронул свою повязку. – Теперь до следующего раза… Ну что, отнесешь?
И только тут до меня окончательно дошло, о чем меня просит Горшок. Все-таки еще туговато я соображал. От таблеток, должно быть. Я же их целый килограмм проглотил.
Что же ему ответить… Что ответить…
– Ты не обижайся, Вить… Мне надо скорей домой. Иначе мама с ума сойдет, всесоюзный розыск объявит… Ты же сам сказал, что она волнуется.
– Да ладно тебе! Это же быстро, мы разговариваем – и то дольше… Или давай так, ты ступай к Завьяловой, а я пойду твоих предупредить, что все в порядке и ты сейчас вернешься!
– Нет, я не могу. Я ведь сам болею и вообще… А почему ты сам не хочешь? Что это ты вдруг стал таким стеснительным?
– Ты что! Куда же мне с такой рожей!
Он приблизил ко мне лицо.
– Смотри…
Видок у него и правда был жутковатый.
– Отнеси, Юрец, а? Вы с ней все-таки соседи…
– Да я и не был-то у нее никогда!
– Ну, все равно…
– Нет, – сказал я как мог твердо. – Сводней быть не согласен. Хочешь – обижайся…
– Да брось ты, какой сводней! Отдал букет – и до свидания! Даже говорить не надо, от кого. Мол, один человек просил передать… Всего и делов-то! Я бы и сам, но ты же видишь… пугать ее неохота.