Искры
Шрифт:
— А он богу молится или, как ты, непутевый?
— Молится. Он казак, человек набожный.
— Казаки теперь тоже не дюже набожные. Ну, да ладно, поспрашиваю кой у кого.
В цех Леон пришел невеселый. Разговор со Степаном пробудил старую обиду на судьбу, на Загорулькина и атамана Калину. «А я хочу породниться с ним, с Загорулькиным», — подумал он, и впервые что-то неприятное проснулось в его душе, и на какой-то миг он увидел: Алена будто уходит от него и становится далекой-далекой.
Молча, ни с кем не поздоровавшись, он повесил в одежный ящик узелок с печеной картошкой
— Кто взял клещи? — крикнул он стоявшим неподалеку вальцовщикам, но те не слышали его.
До гудка оставались минуты. Леон посмотрел на клещи в руках работавших, но своих ни у кого не увидел.
— Эй, вы! — опять крикнул он вальцовщикам, и в этот момент сверху на него полилось что-то горячее. «Масло», — догадался он, когда струя жидкости попала ему на губы.
Разговаривавшие в стороне вальцовщики дневной смены смеялись и что-то кричали ему. Леону было не до смеха. Горящими от негодования глазами он посмотрел на крышу, но там через дыру синело лишь утреннее небо, а людей не было видно. Дрожа от обиды, он отошел в сторону, взял паклю и стал вытираться.
Борис Лавренев знаками объяснил ему: «Низенький, полный, ходит вразвалку». И Леон понял: Вихряй.
Присеменил дед Струков, покачал головой, посочувствовал:
— Облили? Ай-я-яй, сукины дети! Но ты магарыч им не ставь, язви их.
Когда прогудел третий гудок, явился Вихряй. Низкорослый толстяк с кривыми, выгнутыми, как у кавалериста, ногами и рыжими от табака усами, он весело подошел к Леону, переваливаясь с ноги на ногу и заложив руки в карманы, насмешливо спросил:
— Ну, раб божий, кто же это тебя благословил так? Вот толковал тебе: ставь магарыч, голова дурная.
Леон, ни слова не говоря, схватил его за грудь и хотел ударить, но со всех сторон послышалось:
— Тикай! Тикай!
Вынырнувшая из валков раскаленная полоса железа, скользя по чугунным плитам пола и извиваясь змеей, быстро шла на Леона и Вихряя. Еще миг, и она проткнула бы одного из них, но ее успели отбросить в сторону.
К Леону, размахивая клещами, подбежали вальцовщики, угрожающе загорланили:
— Сволочь! Ты что же это?
Леон отпустил Вихряя, некоторое время постоял в раздумье и виновато проговорил:
— Прости меня, Вихряй, погорячился я.
— И ты меня прости, Левка. Это последний раз — масло. Эх, проклятая жизнь, когда ты кончишься! — с отчаянием произнес Вихряй и, махнув рукой, пошел к одежным ящикам.
В воскресенье Леон и Ольга пришли на квартиру Лавренева и, к своему удивлению, увидели там не только Ткаченко, но и Александрова, и Вихряя. Ткаченко, знакомя их с руководителем кружка Ряшиным, не без гордости сказал:
— Шахтеры, Иван Павлыч. Коренные пролетарии, подземные.
— Очень хорошо. Молодец, Сергей, — ответил Ряшин и пожал руки Леону и Ольге.
Иван Павлыч Ряшин в молодости был сельским учителем и пытался вести просветительную работу среди мужиков, но за вольнодумство и неосторожные разговоры был отрешен от должности и сослан
Сегодня Иван Павлыч начал беседу с обычая брать с новичков магарыч. Леон и Ольга слушали его внимательно и мысленно сравнивали то, о чем он говорил, с тем, что они слышали в кружке Чургина. Ряшин бросал на них частые взгляды, будто их в первую очередь хотел убедить, и наставительно говорил:
— Что такое магарычи, которых требуют с новичков мастера? Это есть взятка с нашего брата, рабочего, и против этого дурного обычая мы должны решительно бороться. Никому никаких взяток!
Леон кольнул Вихряя острым взглядом, и тот опустил голову.
— Далее. Мы должны добиваться культурного обращения с каждым рабочим, — продолжал Ряшин, — и культурных условий труда. Ни рукавиц, ни фартуков не дают, а в горячих цехах люди и вовсе без рубах работают и часто получают тяжелые ожоги. Это мелочи, разумеется, — фартуки, рукавицы; но это первейшие наши нужды, удовлетворения которых мы должны добиваться в первую очередь.
Леон вопросительно посмотрел на Ольгу, но она и сама смотрела на него, и в ее взгляде было недоумение. Для нее, как и для Леона, становилось ясно: нет, это не такой кружок, какой был на шахте.
Леон несмело спросил:
— Можно задать вопрос? Ну, хорошо, рукавицы или там фартуки — это тоже надо каждому. А чем еще рабочие должны заниматься? Борьбой против богатеев и властей, какие стоят заодно с ними, рабочие должны заниматься или нет?
Все удивленно посмотрели на Леона, а Ткаченко шепнул Александрову:
— Вот так «новенький»! Здорово!
Ряшин спокойно, тоном учителя, ответил:
— Вот когда рабочие в борьбе за удовлетворение этих насущных своих нужд поймут силу организованного выступления, тогда можно будет ставить перед ними более важные, далеко идущие цели. Борьба за экономические требования — это сейчас главное.
— А по-моему, главное — это политика, то есть борьба со всякими кровососами, — возразил Леон.
Александров, Ткаченко, Вихряй, Лавренев смотрели на Леона все с большим удивлением. Кто и где научил этого парня такой «политике», о которой Ряшин упоминал лишь изредка?
Немного избитое оспой лицо Ряшина покраснело, но он опять улыбнулся с видом превосходства над неопытностью новичка и мягко заметил:
— Ты, я вижу, Леон, горячий парень. Но не торопись. Вот походишь к нам месяц-другой — и поймешь, про что у нас ведутся речи. У нас здесь речи идут о том, как рабочие должны жить и что надо делать, чтобы их жизнь была хоть немного лучше сегодняшней.