Искры
Шрифт:
Лука Матвеич взглянул на Ряшина, пригладил усы и помолчал, ожидая, не возразит ли он что-нибудь. Ожидали этого и другие кружковцы. Но Ряшин молчал.
Ткаченко тихо сказал Леону:
— Иван Павлыч собирается с мыслями. Сейчас начнется спор, и твоему Цыбуле туго придется.
Леон только усмехнулся. Он знал, что спорить с Лукой Матвеичем тут никто не сможет.
Лука Матвеич продолжал:
— Конечно, русский язык или арифметика — полезные науки, но сейчас нам надо учиться другой, главной науке: классовой борьбе с самодержавием и капитализмом. И больше того, учась сами, мы должны рабочих учить этой науке, должны итти в самую,
— А капитализм? — несмело спросил Леон. — Ведь наша задача — скинуть всех хозяев и самим стать хозяевами всего. Так я понял, когда мы читали «Манифест».
Ряшин, наконец, подал голос:
— Это разные вещи — свержение царизма и капитализма, и их нельзя смешивать.
Лука Матвеич бросил ему:
— Вы имеете в виду высказывания Плеханова, но не совсем правильно понимаете их.
— Плеханов в работе «Социализм и политическая борьба» говорит, что действительно нельзя смешивать два таких понятия, как борьба с абсолютизмом и социальная революция, но он указывает также, что надо иметь в виду и то и другое, — уверенно сказала Оксана.
Леон обернулся к ней и раскрыл глаза от удивления. «Вот ты, оказывается, какая, сестренка! А молчала», — готов был сказать он и с гордостью шепнул сидевшему рядом Ткаченко:
— Моя сестра.
— Не похоже.
Лука Матвеич поправил Оксану:
— Сблизить наступление этих двух моментов — низвержение самодержавия и социалистическую революцию.
Ряшин встал, бросил окурок папиросы в угол к печке и сказал:
— Мечтать о сближении этих двух моментов, конечно, можно. Но нам еще много лет придется потратить на «сближение» наших рабочих с самим понятием «социалистическая революция». По-моему, мы должны не о будущих белых караваях мечтать, а о сегодняшнем хлебе насущном, то-есть думать в первую очередь о развитии экономической борьбы как о неизбежном этапе на пути к борьбе политической.
— О развитии борьбы только за хлеб насущный думали и до вас, товарищ Ряшин, — возразил Лука Матвеич. — Об авторах «Кредо» говорю. Судя по вашим словам, вы хорошо осведомлены об этом документе.
Ряшин встал, посмотрел на карманные часы, показывая этим, что беседа затянулась, и раздраженно ответил:
— Я одно хорошо знаю: рабочих, их жизнь. И могу вам сказать: люди хотят есть, хотят как-нибудь свести концы с концами. Если вы, социал-демократы-интеллигенты, хотите посоветовать им: мол, подождите немного, скоро наступит социализм и вы получите белый социалистический каравай, тогда я отказываюсь понимать, ради чего мы собрались здесь сегодня. То, что вы предлагаете нам, — это костюм с чужого плеча, это готовые схемы, которые привезли из-за границы некоторые наши революционеры-интеллигенты.
— Наука о классовой борьбе пролетариата, по-вашему, есть схема? — спросил Лука Матвеич, попыхивая трубкой.
Ряшин прошелся по комнате, невысокий, с кривыми руками, не столь начитанный, как Лука Матвеич, но знающий себе цену, неторопливый и сумрачный, и решительно заявил:
— Западноевропейская это наука и для нас пока не подходит, для нашего уровня развития. Нам еще много надо учиться, прежде чем мы сможем осознать себя как класс и готовы будем выступать в качестве самостоятельной общественной силы.
— Гм… —
— Политической борьбе учиться, у всех учиться, в том числе и у оппозиционных слоев общества.
— To-есть у буржуазии?
— Да, и у буржуазии. Повидимому, вам хорошо известно, что буржуазия не всегда в истории была реакционным классом. Наоборот, на известных ступенях развития общества она была весьма революционна, она шла вперед и в этом своем движении ломала все и всяческие феодально-крепостнические порядки.
Лука Матвеич смотрел на Ряшина и думал: «Да, не лыком шит, башковитый. Умеет даже использовать работы Маркса». И вслух ответил:
— А и ловкий же вы. Послушать вас — можно и впрямь подумать, что рабочему человеку ничего не остается, как итти на поводу у буржуазии. Слов нет, в свое время буржуазия была революционна и очень, по это относится ко времени ее борьбы с феодально-крепостническим строем общественной жизни, с цеховой ограниченностью производства — со всем, что мешало развитию производительных сил и новых, буржуазных производственных отношений. Вы забываете, что теперь, в эпоху высокоразвитого промышленного капитализма, прогрессивное значение капитализма приближается к нулю, а революционность буржуазии даже у нас в России все больше превращается в ее реакционность. Что же вы морочите здесь голову такими наставлениями, которые могут только сбивать рабочих с правильного пути?
Лука Матвеич хмуро взглянул на притихшего Ряшина, ожидая ответа, но тот молчал. Ему стало ясно, что Ряшин — экономист, и он задумался: «Оставлять ли его руководителем кружка? Оставлять нельзя, но другого руководителя нет. Да, плохи дела, нехватает людей. А подготовить нового руководителя не такое легкое дело, для этого нужны годы. Хорошо бы подготовить Леона, как было с Чургиным. Но тот упорный и отлично грамотный, а Леон еще молод и зелен. Значит, придется самому мне почаще сюда наезжать», — пришел он к выводу и обратился к кружковцам:
— Да, товарищи, я все же надеялся на лучшее. Я думал, что вы тут делом занимаетесь, а вы, оказывается, ждете, когда Суханову, с нашей помощью, удастся поприжать самодержавие, а вам бросят кое-какие крохи за поддержку буржуазии в ее борьбе за политическую власть.
Вихряй переглянулся с Ткаченко и пожал плечами, как бы говоря: «Ничего не понимаю. А ты?» Но Ткаченко строго посмотрел на него и негромко сказал:
— Кажется, Иван Павлыч и в самом деле учил нас не тому, чему надо.
Александров крутил усы и, наклонясь, о чем-то думал. Ему, старому прокатчику и кружковцу, тоже стало ясно, что Ряшин не тому учит кружковцев, о чем начал говорить этот усатый лектор.
Мысли его прервал Вихряй. Полный и невысокий, он поворочался на табурете, потом встал, оправил пиджак и пояс на косоворотке и несмело сказал:
— Кабы мы знали, что такое марксизм. А то Иван Павлыч говорит, что это нам не подходит, мол, ну, а мы и верим.
Лука Матвеич набил трубку табаком, поднес к ней горящую спичку и потянул несколько раз.
— Марксизм есть революционная наука пролетариата о законах построения общества, о революционной борьбе рабочих за свое освобождение и подходит для всех стран и для всех рабочих, — резко, подчеркивая каждое слово, сказал он. — А то, что вы тут изучали, — это не марксизм, а подделка, болтовня о борьбе за пятачок, за чечевичную похлебку. Вот послушайте…