Искры
Шрифт:
— Слушайте, Оля, вам много еще, очень много надо учиться, прежде чем поучать других. Извините меня за резкость, но я вам прямо скажу: вы с Леоном ничего не понимаете в окружающей вас действительности.
Сказала и задумалась: «А не права ли Ольга?» Вспомнились слова Чургина, сказанные ей, когда она уезжала в Петербург: «Учись, сестра, — говорил он, — ближе держись к социал-демократам и сама начинай понемногу работать. Твой путь в жизни — служение народу». Оксана не возражала, но и не стала на этот путь, на путь активной революционной борьбы, и лишь попрежнему получала от Луки Матвеича письма и передавала их в Петербурге кому следовало. А между тем ей хотелось делать что-то большее, чем пересылать нелегальные письма, делать полезное для народа. По пути
Много раз за последние два года думала Оксана о своей будущей жизни и о том, что она станет делать, когда закончит курсы. Часто перед ней вставал образ Яшки — смуглолицего, сильного, волевого. Как ей вести себя с ним? Последнее письмо его ясно говорило, что Яшка имеет серьезные намерения, и если бы начатое им большое дело оправдало надежды, он, несомненно, сделал бы ей предложение. Оксана знала, что он его сделает. Но как ей быть, если это случится? Отклонить его предложение ей не хотелось. Стать его женой? Но ведь он будет одним из тех, против которых призывали ее бороться самые близкие ей люди — Чургин и Лука Матвеич.
Пришел на память Овсянников. Это совсем другой человек. Обыкновенный сельский учитель, по всем задаткам — революционер. Но он не мог итти ни в какое сравнение с Яшкой. Так думала Оксана и решила встретиться с Яшкой во время летних каникул. Встретиться, ничего не решая пока. И вот по пути к нему заехала навестить Леона. И странно: Леон даже не спросил, откуда она едет, куда, а ограничился беглыми расспросами о столице. Она видела, что Леон настороженно и недоверчиво встретил ее, разодетую петербургскую барышню.
После обеда Лука Матвеич стал готовиться к беседе на кружке, Леон отправился с поручениями в город, а Оксана и Ольга пошли в степь погулять.
День был солнечный, жаркий. Зноем дышала земля, пыльная дорога. Оксана и Ольга спустились косогором к речке и пошли тропинкой, вдоль густых зеленых камышей. В камышах кричали лягушки, на высоких раскидистых вербах, на самых макушках их, молчаливо сидели горлицы. Где-то за камышами билась о воду рыба, и от этого на речке стояли тихие всплески, будто крупный дождь шел над водой.
Пахло мятой, сырой землей. В запахи эти, легкие и мягкие, часто врывался дурманящий запах бузины. Оксана срывала желтоватые зонтики кашки, подносила к лицу и швыряла в сторону.
— Слишком сильно пахнут, — говорила она всякий раз и вновь срывала цветки бузины. Ольга то и дело предупреждала ее, чтобы она не запятнала дорогое светлосерое платье.
— Пустяки, мне не век в нем ходить, — пренебрежительно говорила Оксана.
Ольга шла позади нее и рвала полевые цветы. Она была одета в темносинюю юбку и белую батистовую блузку, голову ее покрывала легкая белая косынка, и из-под нее выбивались темные пряди волос. «В богатой, видать, семье выросла и привыкла не жалеть одежду, — подумала она. — А Лева идет по дороге и боится споткнуться, чтобы не поцарапать сапоги».
Вдруг Оксана расставила руки и, вскрикнув: «Эх ты, степь наша раздольная!» — побежала по тропинке меж высоких трав.
Ольга улыбнулась и тоже побежала вслед за ней.
Порезвившись, они медленно пошли к балке, тяжело дыша, раскрасневшиеся, довольные. Ольга спросила:
— Скажите, Оксана, вас не тянет в хутор, домой? Вы так любите степь, цветы. Не надоело жить в городе?
Оксана отрицательно качнула головой.
— И хутор, и степь, и цветы я люблю, но жить в какой-нибудь Кундрючевке не могла бы. Конечно, если бы я выросла там, быть может, я была бы такая, как сестра Настя, как Алена, как все хуторские девушки.
— Это тоже сестра ваша — Алена?
Оксана спохватилась. «Она не знает об Алене? Странно. Неужели Леон ничего не сказал ей о своей первой любви?» — подумала она и, помолчав немного, с напускным равнодушием ответила:
— Нет, не сестра. Я познакомилась с этой девушкой, когда была в хуторе. Подруга Насти, сестры.
Ольга потемнела. От
А Оксана старалась и не могла отгадать: как же Леон относится к Ольге? Но спрашивать об этом Ольгу было неловко, и они вернулись в поселок, не проронив больше ни слова.
Глава седьмая
Кружковцы собрались на квартире Ермолаича. Лука Матвеич назвал себя агентом Российской социал-демократической рабочей партии, расспросил у Ряшина, чем кружковцы занимались, и подумал: «Да, здесь занимаются не тем, чем надо. Леон прав, хотя ясно и не понимает, в чем дело». Однако он ничего не сказал об этом и начал беседу с рассказа о том, что такое марксизм и какие цели ставят русские марксисты перед рабочим классом России. Говорил он свободно, словно всегда проводил здесь такие беседы, изредка заглядывал в лежавшую перед ним гектографированную брошюру «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?», и Ряшин не мог не заметить, что Лука Матвеич достаточно хорошо подготовлен. «Настоящий, убежденный революционер. Но кое в чем мы с вами не согласимся, дорогой», — подумал он и, взглянув на полные, короткие пальцы Луки Матвеича, решил: «Белоручка, сразу видно, что не рабочий». И что-то неприязненное шевельнулось у него в душе к этому человеку с густыми рыжеватыми усами, с большой лысой головой.
Ряшин не проводил подобных бесед. Он был согласен, что и Михайловский, и все русские критики Маркса не понимают процесса общественного развития России и проповедуют ошибочные теории, а новые народники из «Русского богатства» придерживаются неверных идей «крестьянского социализма» в виде сельской общины и «народной промышленности». Но он не разделял точки зрения, что русское рабочее движение уже готово полностью воспринять идеи марксизма и пойти по революционному пути, как это было в некоторых странах Западной Европы. Он считал, что в России с рабочими надо говорить пока не о высоких идеалах социализма, а лишь об их повседневных материальных нуждах. Поэтому, слушая Луку Матвеича, Ряшин думал: «Сказано, интеллигент, человек, оторванный от рабочей, действительности! Ему все сразу давай: и хорошие заработки, и политические свободы, и республику. А вы поработали бы на заводе да послушали, о чем рассуждают и чего хотят сегодня эти взрослые дети — наши рабочие, тогда, может быть, у вас отпала бы охота выступать с такими прожектами».
Лука Матвеич говорил своим мягким, немного глуховатым голосом:
— Итак, марксизм — единственно правильное революционное учение, открывающее пролетариату путь к окончательному и полному освобождению. Куда ведет этот путь? Он ведет к социализму и коммунизму, то-есть к такому общественному строю, при котором не будет ни угнетателей, ни угнетенных, при котором эксплуатация человека человеком станет невозможной. Должны ли мы, рабочие России, стать на этот путь? Да, должны. Плеханов и группа «Освобождение труда», а в особенности созданный Лениным «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» доказали, что иного пути у рабочих России нет и быть не может. Теперь это понимают все передовые рабочие — участники марксистских кружков. Но вот нашлись среди нас люди, так называемые «экономисты», которые считают, что проповедовать среди наших рабочих революционный марксизм преждевременно: не доросли, мол, и не поймут, а тем более не пойдут на борьбу против самодержавия. Это тоже величайшее заблуждение. Петербургский «Союз борьбы», руководя стачечным движением на фабриках и заводах, воочию показал, что, — Лука Матвеич поднял к глазам брошюру и четко, с расстановкой прочел: — «соединять борьбу рабочих за улучшение условий труда с политической борьбой против самодержавия, как это вытекает из учения революционных марксистов, можно и должно». Можно и должно и вам, кружковцам, изучая главные положения марксизма, применять их в повседневной борьбе.