Исповедь гейши
Шрифт:
Жизнь в Майами и впрямь была полна событий.
Будни домашней учительницы
У меня было много интересных друзей в Майами. Один симпатичный православный священник, к примеру, свободно говорил по-японски и мог писать хираганой и катаканой.
— Я служил в церкви Святого Николая в токийском районе Канда. Каждый вечер я бродил в поисках антиквариата. Меня там хорошо знали, — рассказывал он мне. Батюшка без стеснения курил и пил. Ему было лет сорок пять, и выглядел он привлекательно. Черная
— Батюшка, вы пользуетесь успехом у женщин, — подтрунивала я над ним.
— Да, я настоящий Иисус Христос — суперзвезда, — тотчас находился он.
Благодаря его содействию я получила место гувернантки в одной семье в районе Коукнат-Гроув.
Из квартиры этой семьи на одиннадцатом этаже можно было видеть вдали Кей-Бискейн (остров, где у Никсона находилась летняя резиденция, шутливо именуемая «Белый дом Майами») и Майами-Бич. Прямо перед домом располагалась пристань для яхт. Утром, днем и ночью вид ее завораживал, но особенно красивой она представала во время шторма. Когда молнии разрывали небо, мне казалось, что уже один вид, открывающийся из нее, оправдывал стоимость этой квартиры.
Я была гувернанткой двух девочек, одна из которых ходила в первый класс, а другая во второй. Поэтому моих знаний английского языка, как мне представлялось, хватило бы еще на два-три года, но когда те пойдут в шестой класс, мне, пожалуй, придется уходить… Химия и математика (и все это к тому же по-английски) были не по мне…
У них был еще младший брат двух с половиной лет, которого я любила, как собственного сына. По ночам он не засыпал, пока я не начинала качать его. Собственно говоря, я была приставлена к девочкам, но заботилась и о малыше. Он следовал за мной даже в туалет, и у меня просто не оставалось времени для себя до самого отхода ко сну.
У меня была чудесная комната с кондиционером, телевизором и ванной. Когда по утрам, удобно устроившись и запивая гренки приготовленным по-английски чаем с молоком, я любовалась открывающимся видом моря и бегущих по небу облаков, мне даже становилось неловко, что я еще получаю жалованье. Следовало ли мне вообще платить, если я только время от времени занимаюсь с девочками, вожу их в бассейн или ем с ними лакомства.
Хозяйка была копией киноактрисы Деборы Керр в молодые годы. По телефону она хвасталась мной своим подругам и родственникам:
— Наша японская гувернантка на удивление добросовестная. Дети больше привязаны к ней, нежели ко мне. Это поистине подарок судьбы, что мы ее встретили.
Привлеченный такими похвалами, ко мне обратился домоуправляющий:
— У нас трое детей. Нет ли у вас японской приятельницы, которая была бы гувернанткой?
Сама того не ведая, я способствовала престижу Японии. Не мог бы кто-нибудь сообщить об этом министру культуры ?
Да и само кимоно содействовало моей популярности. Поскольку американцы привыкли к строгим немецким или английским воспитательницам в удручающих костюмах, улыбающаяся молодая японка (никто не знал, сколько мне было на самом деле лет) в красивом кимоно привлекала
Хотя я и знала, что в состоянии подчинить себе мужчину, но то, что у меня все так хорошо получится с детьми, удивило меня саму. Мой час наступал вечером, когда я в одном лице разыгрывала японские сказки. Малыш не мог уснуть, пока не услышит историю о привидениях, которые появлялись из коробки с бельем. «Три поросенка», «Буратино» и «Золушка» не казались ему столь захватывающими. Ему больше нравились мои истории. Иногда приходили и обе девочки и ложились с ним в кровать.
Где же осталась первая черепашка, хотелось им узнать, и все втроем слушали мой рассказ. Иногда мы вчетвером так и засыпали на кровати.
Однажды утром в лифте я встретила элегантную седовласую пожилую даму. Когда я с ней поздоровалась, она сказала:
— Да вы та знаменитая японская воспитательница. Мне хотелось бы переговорить минутку с вами в вестибюле. — Мы спустились вниз. — У моей дочери большой дом в Майами-Бич. У них есть лодка, жилой автофургон, экономка и кухарка. Сколько вы сейчас получаете? — спросила она меня. Я только улыбнулась. — Я с удовольствием наняла бы кого-нибудь вроде вас к своим внукам и платила бы вдвое больше нынешнего.
Похоже, дело зашло так далеко, что японских гувернанток стали вербовать, подобно бейсболистам.
— Мы дружим с миссис Мириам, так что я работаю не за деньги, — ответила я отказом. Я очень привязалась к двухлетнему малышу, и другое место меня не интересовало.
Когда я рассказала миссис Мириам о случившемся, та была очень тронута.
— Американка тотчас бы приняла предложение. Вас и правда нам послал господь.
После такой похвалы я просто не могла куда-то идти, даже за двойную плату.
На автомобиле по Америке
Между тем мной постепенно стало овладевать чувство, что мне не хватает впечатлений. Вкусно есть, бездельничать, временами болтать с малышом и учить девочек на уровне «This is pen»1 — все это больше не удовлетворяло меня.
Конечно, в Майами был чудный театр, где ставились нью-йоркские мюзиклы. Но исполнители там были посредственными. Например, в пьесе «Король и я» не было и близко Юла Бриннера, а в пьесе «Ана-тевка» — Зеро Мостела. Роли исполняли исключительно актеры типа кияи-но-о.
Понятие кияи-но-о требует пояснения. В кабуки на сцене сидят несколько камеристок в одноцветных розовых кимоно с черными сатиновыми оби, повязанными наискось сзади. Каждая из них произносит одно слово в определенном предложении.
Первая камеристка: Мо сотто (немного).
Вторая камеристка: коти-э (сюда).
Третья камеристка: кия (подойди).
Четвертая камеристка: и-но-о (пожалуйста).
Когда произносится все предложение, оно означает примерно следующее: «Подойди, пожалуйста, поближе». Но каждая из четырех камеристок произносит отдельное слово. Они вовсе не звезды, а лишь начинающие кияи-но-о.