Исповедь гейши
Шрифт:
Проехав восемь штатов, мы наконец достигли Нью-Йорка. У Роберта там была небольшая, но уютная двухкомнатная квартира, где мы все и заночевали.
Вместе с дорожной пошлиной, платой за пребывание в мотелях (с «конским хвостом» на голове, в джинсах и кроссовках я выглядела молодо и выдавала себя за иностранную студентку, так что платить приходилось немного. Кроме того, мы брали на четверых двухспальный номер, где стояли две походные кровати, что тоже обходилось нам дешевле) и обедами, которые я оплачивала, весь переезд мне обошелся
Саёнара, Эндрю
На данный момент (1987) я работаю консультантом в опере. Поскольку большинство опер исполняется на итальянском языке, в прошлом году я приступила к изучению этого языка. Необходимо хоть немного его знать, иначе невозможно изъясняться на сцене, то есть давать исполнителям соответствующие знаки.
Однако как случилось, что я попала в мир оперы?
Я работала в школе для физически и умственно неполноценных детей. Дети разных национальностей (ведь мы были в Нью-Йорке) испытывали расположение ко мне, и каждого ребенка я считала по-своему достойным любви.
Там я повстречала итальянскую малышку Мию. Ее отличали монголоидные черты лица и маленький рост. Я считала ее восьмилетней, но ей было уже четырнадцать. У нее были чудные большие глаза, и, когда она, как дитя, забиралась мне на колени, я невольно обнимала ее (тогда другие дети, ревнуя, начинали наперегонки карабкаться на меня).
Я познакомилась с мамой Мии и стала наведываться к ним домой. Отец Мии, Антонио Кальбано, был в ту пору известным оперным постановщиком, а ее мать до рождения Мии была певицей-сопрано. Они, похоже, поздно поженились. Он выглядел лет на шестьдесят, ей же было около пятидесяти.
Однажды я смастерила для Мии куклу из бумаги. Услышав, что в этот вечер должен вернуться из Италии ее отец, я решила пораньше распрощаться, но меня уговорили с ними отужинать. Итак, мы все — супруги, Мия, бабушка и я — сели за стол, где удалось отведать настоящей итальянской кухни (впрочем, это моя любимая кухня). Приготовление соуса для спагетти с мясом занимает целых три дня, и домашнее спагетти было гордостью бабушки.
За ужином госпожа Кальбано рассказывала мужу, что Мия очень привязана ко мне и не отходит ни на шаг. Затем мы заговорили об опере.
Когда перед войной в Японии речь заходила об опере, в основном это были «Мадам Баттерфляй», «Богема», «Сон в летнюю ночь», «Травиата», «Аида» или «Кармен». Меня все считали знатоком оперы.
— Имели ли вы возможность у себя на родине смотреть европейские оперы? — поинтересовался у меня во время ужина отец Мии.
— Да, у нас есть оперные труппы, и я очень люблю оперу, — ответила я и рассказала, какие оперы видела в Японии.
Я поведала, что в Японии тоже есть замечательные оперные певцы, поющие свои партии в японском переводе (до войны все оперы пелись). В конце я спросила его, сколько же всего европейских опер.
— Совсем
Я была поражена. Мне, так много воображающей о своих познаниях, было известно лишь четырнадцать или пятнадцать. Я оказалась сродни колодезной лягушке.
— Если вы желаете кое-что узнать об опере, лучше всего прямо утром отправляйтесь в библиотеку. Здесь у меня тоже есть неплохая подборка специальной литературы, которую вы можете почитать. Возможно, вы хотели бы работать в опере? — спросил меня господин Кальбано.
Господин Кальбано был оперным постановщиком и к тому же от имени своей жены управлял магазином оперной одежды. Эта идея меня захватила.
Со следующего дня я по совету господина Кальбано стала посещать библиотеку.
К своему огромному удивлению, я обнаружила, что знаменитый Пуччини (автор «Мадам Баттерфляй») ни разу не был в Японии. Я уже как-то об этом упоминала, но вновь хочу вернуться к данной теме. Известно, что он отправился в Рим и посетил японское посольство, чтобы узнать у посла Ояма о японской музыке.
Если бы он обратился к корейцу или китайцу, «Мадам Баттерфляй» получилась бы совершенно иной и героиня пела бы на китайский или корейский манер.
В опере меня смущает то, что Судзуки перед буддийским алтарем призывает Идзанами и Идзанат, а дядя мадам Баттерфляй, буддийский монах, говорит подобно синтоистскому священнику. Это как раз свидетельство того, что Пуччини никогда не был в Японии. Если бы он побывал там, то не совершил бы подобных промахов… Однако сама музыка восхитительна, и эти недочеты никому, похоже, не бросаются в глаза. Возможно, я единственная, кого это каждый раз беспокоит.
В библиотеке, куда послал меня господин Каль-бано, я увидела много фотографий оперных постановок. В Копенгагене на мадам Баттерфляй был поношенный кжшпа. Постановка в Нью-Йорке тоже была не лучше. На каком-нибудь школьном представлении из-за скудости средств можно было бы простить жалкие костюмы, но в City Opera входные билеты стоили пятьдесят или шестьдесят долларов, тем не менее, мать и тетушка мадам Баттерфляй носили шаровары и соломенные шляпы. То, что должно было представлять головной убор невесты, прилепили ко лбу невесты, и это походило на картонный чепец медсестры…
Было так невыносимо все это видеть, что я посетила фонд театральных принадлежностей City Opera.
Мне хотелось поговорить с продюсером и попросить его, по меньшей мере, изменить кое-какие детали, ибо в Японии не ходят в одежде вьетнамских беженцев на свадьбу своих родственников, и японский головной убор невесты выглядит совершенно иначе. Однако я смогла поговорить лишь с парикмахером и костюмером.
— Мы делаем так уже четырнадцать лет и не можем взять все сразу и поменять. Mind your own business1, — объяснили мне.