Исповедь гейши
Шрифт:
Что бы я ни говорила, это не имело никакого действия. Очень жаль.
Поэтому, работая консультантом, я поставляла все реквизиты сама. Мне пришлось принести с собой белое свадебное кимоно, верхнее кимоно, головной убор невесты, необходимую для обрядового чоканья новобрачных посуду для сакэ, домашний буддийский алтарь, колокольчики, поминальную табличку и, естественно, черное кимоно для матери мадам Баттерфляй и ее родственниц, хаори и хокалш для мужчин, а кроме того, кадило, заварной чайник — все, вплоть до подставок для японских чайных чашек.
Многие
Я очень радовалась, но и господин Кальбано, введший меня в мир оперы, похоже, тоже был горд за меня.
В промежутках между представлениями я продолжала работать в школе для неполноценных детей и помогала приюту для престарелых. Работа подгоняла меня, и все же я находила время для собственных занятий. Поскольку я очень любила шить и вязать, то с пользой для себя проводила выдававшееся летом свободное время.
Как раз тогда судьба преподнесла мне чудесный подарок. Это случилось 2 июня 1974 года.
Первая репетиция «Мадам Баттерфляй» состоялась в большом католическом соборе итальянского квартала Бруклина, и я отправилась туда с постановщиком Франко Джентилеска в его машине. Священник встречал нас у входа, и, когда мы все стали здороваться с ним, я сказала по-итальянски: «Виол giorno, padre»1. Настоятель был тронут тем, что японка в кимоно заговорила с ним по-итальянски. Я рассказала на ломаном итальянском, что являюсь хореографическим консультантом «Мадам Баттерфляй».
Священник сам бывал в Японии и любил эту страну. Мы вошли в храм. Сзади церкви находился внутренний дворик, а еще дальше располагалось место для отдыха с чудесной сценой. Пианист был уже за роялем, все главные исполнители поднялись на сцену, и началось предварительное прослушивание. В этой постановке партию мадам Баттерфляй исполняла певица-сопрано, которую я уже консультировала.
Поставили несколько рядов складных стульев, и я замерла в ожидании, когда Джентилеска даст знак приступить к репетиции. Было начало лета, и поэтому я надела ярко-голубое летнее хаори из тонкого шелка. Разгорячившись, я сняла хаори и беззаботно положила его на стул рядом с собой.
Наконец началось прослушивание. Сорокалетний тучный мужчина запел слегка резким тенором. Рядом с ним стоял молодой, рослый, симпатичный баритон, который то и дело вступал своим голосом.
Сорокалетнего толстяка звали Гаэтано, и он пел партию Пинкертона, а молодой привлекательный баритон — американского генерального консула Шарплеса. Но все сидящие рядом приняли бы толстяка за Шарплеса, а красивого юношу — за Пинкертона.
Через некоторое время объявили перерыв.
— У вас должны быть седые волосы и борода, по возможности тоже убеленная сединой. Постарайтесь выглядеть старше, — сказал режиссер молодому человеку.
Глядя на сцену, я поражалась,
Вскоре после обсуждения мы прервались на чашку кофе. Молодой симпатичный мужчина спустился со сцены и, по-видимому, стал что-то искать на стульях. У него действительно был восхитительный профиль. Когда он поравнялся со мной, я спросила, что же он ищет.
— Свои ноты. Я их где-то здесь оставил, но теперь не вижу, — ответил он.
Тут я и вспомнила. Бросая свое хаори на стул, я тем самым прикрыла ноты в зеленом переплете.
— Вот, простите великодушно. — Я подняла свое хаори, взяла пропавшие ноты и еще раз извинилась.
— Что вы, что вы. — Он улыбнулся, видя, как я расстроилась. — Меня зовут Эндрю. Я баритон.
Я тоже представилась.
— Да, вы мисс Накамура. Я уже наслышан о вас. Вы чудесный консультант. Только вчера вас хвалила сопрано Мария.
Меня обрадовало, что он знает мое имя. Я повесила свое хаори на спинку стула, он взял ноты и сел рядом. Со своими густыми каштановыми волосами и темно-зелеными глазами он выглядел потрясающе. Мы немного поболтали, и он поведал мне, что ему двадцать пять лет и у него нет ни родителей, ни братьев с сестрами. Я сказала, что у меня тоже нет родителей и братьев с сестрами.
Вскоре началась сцена, где поют Мария (мадам Баттерфляй), Синди (Судзуки) и хор. Репетиция первого действия под умелым руководством Джен-тилеска подошла к концу. Я поднялась на сцену и объяснила хору, как нужно закрывать зонтик от солнца и обращаться с рукавами кимоно, показала, как следует раскланиваться и обходиться с веером.
— Повторим все сначала, но прежде прервемся на пятнадцать минут, — решил Джентилеска, после чего все покинули сцену.
Священник принес кофейник и налил всем кофе.
— Мисс Накамура, не хотите ли молока с сахаром? — Эндрю принес мне чашку.
Мы вместе пили наш кофе. Незадолго до возобновления репетиции он спросил меня, свободна ли я завтра в полдень. Я не могла поверить — он хотел со мной пообедать! От радости я чуть было не подпрыгнула.
— Если вы свободны, встретимся в половине первого в Fontana di Trevi, что перед «Карнеги-холл».
На следующий день моросил дождь. Под плащом глициниевого цвета на мне было фиолетовое кимоно с речным узором. К тому же я раскрыла лиловый японский зонт «змеиный глаз».
Когда я вошла в Fontana di Trevi, расположенный как раз напротив «Карнеги-холл», Эндрю был уже там. Похоже, мой лиловый зонт и плащ ему очень понравились.
У него оказался фотоаппарат, и он уговорил меня сфотографироваться. Мы вновь вышли на улицу, и он не раз заснял меня перед входом в ресторан. Мы далее попросили заведующего рестораном сделать пару снимков нас двоих. Поскольку рост Эндрю более метра восьмидесяти, я едва доставала ему до плеча.
Администратор провела нас к столику в задней части ресторана, где нам никто не мешал. На столе стояла одна алая роза с розовой лентой.