Исповедь гейши
Шрифт:
Но вначале я кое-что оговариваю: «Готовить я обожаю, но мыть посуду не люблю до смерти, поэтому, будьте добры, мойте посуду после себя». Так что молодежи приходится, теснясь в моей небольшой кухне, заниматься мойкой посуды.
Поскольку японские студенты порой приводят с собой своих однокашников, то вокруг слышится разноплеменная речь: говорят по-японски, по-китайски, по-филиппински, по-английски и по-испански. Некоторые неловко орудуют палочками (за исключением японцев и китайцев). В их обществе я чувствую себя превосходно.
— Возможно, кто-то из вас
Все, кто тридцать лет назад уплетал рис с карри и суп, сегодня преуспевающие люди. Они стали управляющими, входят в наблюдательный совет акционерных обществ, а те, что были начинающими врачами, теперь профессора.
Когда я бываю в Японии, они всегда встречаются со мной. В последний раз (в июне 1986 года) многие родители этих молодых людей и даже ставшие весьма важными особами бывшие студенты самолично посетили меня в театре «Симбаси», где шла пьеса, поставленная по моей книге.
Это крайне меня обрадовало.
Нью-Йорк между тем сильно изменился. Прежде я могла, отужинав после работы на цветочной выставке или автомобильной ярмарке со своими спонсорами или сотрудниками, ничего не боясь, в полночь или в час ночи идти по улицам Манхэттена и Бруклина. Да и молодые женщины могли без опаски ездить в подземке.
Тридцать лет назад в чудном Нью-Йорке почти не было преступности. Куда подевался тот Нью-Йорк, где дети и женщины могли спокойно днем и ночью гулять по улицам? Там было так чудесно и спокойно жить, что сегодня невозможно себе даже представить. Я очень тоскую по тем временам.
Мой сын в Нью-Йорке
Наконец свершилось.
Я смогла забрать к себе из Японии своего сына Macao, что оказалось невероятно сложным делом.
Требовался американский гражданин как поручитель и бумаги, содержащие сведения о его имущественном положении, нынешнем роде занятий и доходах. Все это требовалось представить иммиграционным властям. Помимо этого, следовало отослать различные бумаги в Японию, где опять же требовалось собрать многочисленные справки и передать их в американское посольство, которое затем связывалось с местными иммиграционными властями. Сыну следовало обратиться в посольство в Японии и получить разрешение на въезд. Я послала Macao авиабилет, и он смог наконец сесть в самолет.
Вся эта процедура для меня, вовсе не подозревающей о подобных вещах, как и для Роберта, который, хоть и был поручителем, однако был несведущ в таких делах, оказалась тайной за семью печатями. Но тут подоспела нежданная помощь в лице Стенли Окада, руководителя туристического бюро.
Дело не ограничилось только Нью-Йорком. В помощь моему сыну он направил своего приятеля из Камакура, который выполнил за него всю бумажную волокиту, сопровождал его при собеседовании в посольстве и посадил в самолет.
Что касается совершения всякого рода формальностей, то здесь мало чего можно было ожидать от шестнадцатилетнего юноши, но благодаря заботе Стенли Окада тому в итоге удалось прилететь в Нью-Йорк. Я была крайне признательна господину Окада, что он за маленькую
Когда мой сын ходил еще в среднюю школу, умерли одна за другой бабушка и мама. Мне очень хотелось полететь домой, но это перечеркнуло бы все мои тогдашние старания. (Как раз в то время решалось дело о моем бессрочном пребывании в Америке.) Я непременно хотела остаться в Америке. Поскольку я получила лишь телеграмму с извещением о смерти, возвращение бы ничего не изменило. Кроме того, если говорить начистоту, они были черствыми матерями, от которых мне пришлось много претерпеть до войны, во время войны и после. Возвращение в Японию фактически отрезало мне путь обратно в Америку. Я решила, что лучше останусь здесь и буду работать, чтобы по возможности скорее забрать к себе сына.
Теперь это наконец мне удалось. Я, мать Роберта, Тиэко и госпожа Судо поехали в большом пикапе Роберта встречать его в аэропорт. Macao сильно вырос и возмужал. Когда я оказалась рядом с ним и он возвышался надо мной, у меня выступили слезы.
Было непросто каждый месяц высылать в Японию деньги для сына и при этом копить средства для его поездки сюда. Поскольку у матери Роберта был большой дом, там были приготовлены две комнаты для нас с сыном. Мне доставило огромное удовольствие заново оклеить обоями комнату Macao, постелить там ковер и купить новую кровать и постельные принадлежности.
Я давно мечтала забрать его к себе и дать ему американское образование. Лишь для этого я и трудилась. Полагаю, никто не может понять, насколько я была счастлива наконец видеть лицо своего сына.
Однако он, похоже, вовсе не выглядел счастливым и угрюмо молчал. Он не поздоровался ни с Робертом, ни с его матерью, ни с Тиэко или госпожой Судо. В машине я и Macao сидели рядом с водительским креслом.
— Все, как бы они ни были заняты, выбрали время, чтобы встретить тебя. Хоть поздоровайся с ними.
— Я вовсе не хотел приезжать, — ответил сын.
— Почему же ты тогда приехал?
— Чтобы отомстить тебе, — сказал он.
— Отомстить? За что?
— Ты оставила меня одного. Главное, я не могу простить тебе, что ты была гейшей. Кроме того, мне не нравится, что ты вышла замуж за иностранца.
Он действительно хотел мне мстить.
Когда я пыталась объяснить ему, что без американского поручителя он не смог бы попасть сюда, что открытием своего магазина я обязана Роберту и условия иммиграции в Америке очень строги, он сказал:
— Будь спокойна. Я отомщу своей негодной матери.
Роберт и его мать, не знавшие японского, похоже, полагали, что мой сын радостно обнимет меня. Настроение передалось другим, и они оба не проронили ни слова. Обе японки, Тиэко и госпожа Судо, растерянно молчали. Я могла лишь только оправдываться перед ними, и мне было стыдно.
Дома я показала Macao его комнату, которую так любовно готовила для него.
— Что же это такое? Я не знал, что мы будем жить с иностранцами, — сказал он с упреком.