Исповедь недоумка
Шрифт:
Он смотрел на меня с тем же непонятным и странным выражением. Затем его лицо вдруг начало краснеть. Дыхание участилось. На миг мне показалось, что Чарли собирается чихнуть, но он захохотал. Я почувствовал гнев от такого открытого оскорбления. Он смеялся все громче и громче.
— А ну-ка почитай мне тот кусок… хрипло выдохнул он между приступами хохота. Как там было у тебя… «Я увидел, что обе полы ее декольтированного до талии платья крепились лишь брошкой в районе пупка».
И он снова зашелся в безудержном смехе. Такая реакция напугала меня. Я не думал, что Чарли отреагирует
— А еще, давай, про то…
Он попытался вспомнить точные слова. Я видел, как шевелились его губы.
— Ага! «Я поцеловал ее горячие сладкие губы, а затем толкнул Фэй на кушетку. Она сама подставляла мне страстное тело…»
Наконец мне удалось заговорить, и я с возмущением закричал:
— Ты вырываешь отдельные фразы! Это нечестно! Я дал тебе полный отчет о важных фактах. Каждый описан с абсолютной точностью! Ты должен иметь информацию о том, что случилось в твое отсутствие. Разве не так? Тебе нужны данные для последующих действий.
— Действий? спросил он. Что ты имеешь в виду?
— Ты должен разобраться с ними, когда вернешься домой, не видя здесь сложностей, ответил я.
— Послушай, Джек, это все происходит у тебя в голове, сказал мне Чарли. У тебя просто гнилые мозги. Ты псих! Придурок! Каждый, кто пишет такое о своей сестре, является законченным дебилом! Просто прими это как научный факт! И знаешь, что? Ты тупой извращенец! Ослиная задница! Пошел вон отсюда!
В коридоре появились две медсестры. Чарли повысил голос и попросил их подойти.
— Уберите его отсюда! Он выводит меня из себя!
Я встал и ушел. Мне давно уже хотелось убежать от этого неблагодарного человека. На всем пути от Сан-Франциско до Инвернес меня трясло от гнева и обиды. Это был худший день в моей жизни. Я знал, что не забуду его до самой смерти. Когда автобус проезжал через парк Самуэля Тейлора, мне в голову пришла мысль обратиться к третьей стороне к объективной и незаинтересованной персоне. Допустим, я изложу ей всю ситуацию: мои намерения при составлении отчета и неправомерную реакцию Чарли. Пусть эта персона взвесит мои аргументы и придет к независимому решению. Мне просто хотелось понять, что я сделал не так… что было сделано неправильно.
Сначала я планировал написать письмо в журнал «Сан-Рафаэль» или в газету «Бейвуд-Пресс». Я даже начал составлять в уме послание к редактору. Но затем нашлось другое решение. Распрямив листы на коленях, я исправил ошибки и отредактировал фразы, которые по тем или иным причинам не понравились Чарли. После этого мне оставалось лишь вложить отчет в конверт и написать адрес Клавдии Хэмбро. Выйдя на остановке в Инвернес-парке, я пошел по узкой дороге к ее особняку. Не создавая лишнего шума и не отвлекая обитателей дома от важных дел, я подсунул конверт под дверь и ушел.
Уже у дома Фэй (а пешая прогулка от Инвернес заняла больше времени, чем езда на автобусе) я вдруг понял, что не написал на отчете свое имя. На мгновение мне захотелось вернуться, но затем я вспомнил, что
Обрадовавшись этому счастливому стечению обстоятельств, я быстрым шагом направился домой. Затем мне вдруг вспомнилось, что через месяц наступит конец света и в тот день, который я назвал на собрании, все знакомые люди Чарли, Фэй, Натан и Гвен погибнут в космическом огне. Теперь уже ничто не имело принципиального значения. Неважно, признает ли Чарли изложенные факты. Неважно, как он поступит, когда вернется из госпиталя. Теперь все неважно. Я знал, что все эти люди превратятся в радиоактивную пыль. Просто в горстку черного пепла.
Яркая картина их гибели преследовала меня почти неделю. Я не мог избавиться от нее, как бы ни старался. Несколько раз мне удавалось думать о чем-то еще, но картина катаклизма снова и снова вставала перед глазами.
(тринадцать)
Однажды вечером, когда Нат приехал в дом Фэй, дети встретили его возбужденными криками. Как только он вышел из машины, Бонни сообщила ему:
— Одна из овец родила ягненка! Она родила его всего две минуты назад!
— Мы видели роды через окно! прокричала Элси. И девочки из «Синички» тоже видели. Они пекли хлеб и заметили четыре ножки, а я сказала им: «Смотрите, это ягненок!» Так оно и оказалось. Мамочка говорит, что это овечка! Это девочка-ягненок. Иди быстрее!
Девочки подпрыгивали от восторга и бежали рядом с ним. Натан миновал гостиную и вышел в патио. Фэй, одетая в излюбленные желтые шорты, топик с открытой спиной и сандалии, сидела в кресле-шезлонге и пила мартини.
— Одна из овец дала приплод, сказала она, не оборачиваясь. Мои подопечные из «Синички» только что уехали.
— Да, дети рассказали мне, ответил Нат.
Фэй продолжала смотреть на поле, которое начиналось за невысокой оградой и сеткой для бадминтона. Наконец Нат заметил овцу. Она лежала на боку, как большой темносерый мешок. Он не видел ягненка только какое-то шевеление. Время от времени ухо овцы подрагивало.
— Это означает, что она взволнована, сказала Фэй. Когда овцы прядут ушами, это признак тревоги.
Чуть позже овца встала на ноги, и Нат увидел крохотное черное пятно на траве. Это был ягненок. Овца подталкивала его сначала носом, затем одним из копыт. Ягненок поднялся, дрожа и покачиваясь на тонких ножках. Он прильнул к разбухшему соску матери и стал сосать молоко.
— Мы уже обо всем позаботились, сказала Фэй. Я закрыла собаку в ванной, так что, если пойдешь туда, не выпускай ее. В прошлом году чертов пес убил всех ягнят. Он нашел их, когда они были в крови, и, видимо, посчитал кусками мяса.
— Понятно, сказал Нат.
Он сел на плетеный стул рядом с Фэй. Девочки, побыв немного с ними, пошли кататься на трехколесном велосипеде.
— Мне кажется, что она собирается рожать второго ягненка, сказала Фэй. Смотри, какая она толстая.