Изувер
Шрифт:
Так думал юный Койот.
И еще он представлял с волнением в груди, какое впечатление произведет на корешков этот обрез. Ведь оружия нет ни у кого из его приятелей…
Пашка все делал хладнокровно: шел к лесу, теперь уже открыто держа обрез в руках (он даже вытащил его из пакета и взвел курки) — вот встретился бы волк!.. Потом руками углубил ямку, снова завернул обрез, бережно, как живое существо, положил его на сухое песчаное дно, засыпал ямку и завалил ее ветками. Он знал, что легко потом найдет это место. Приедет сюда когда-нибудь позже, когда чабаны забудут про обрез и перестанут его искать. Может, к осени. А может, и на следующую весну
О месте же, где спрятан обрез, знают лишь двое: он и Мичман. Но Мичман не скажет.
…Обреза хватились утром, когда все проснулись. В палатке спали пятеро. Двое накануне вечером ушли в село.
Хозяин обреза поднял шум. Перевернули всю палатку, оглядели-истоптали все окрест. Обреза не было.
Над пастбищем долго стоял разухабистый русский мат. Все орали друг на друга, обвиняли в самых тяжких грехах, подозревали один другого.
Спросили и Пашку, растолкали сонного, и он, хлопая глазами, глядя на взрослых честными удивленными глазами, только пожимал плечами и как заведенный отвечал: «Ничего не знаю… Не брал. А зачем он мне? Видел, да… вон там, в углу, что ли. Дядь Вася еще его под матрац прятал. А потом я заснул…»
Пошли гурьбой в село, спрашивать у тех, кто ушел ночью, а заодно и водки прикупить.
Вернулись только с водкой.
Уже по дороге на станцию, через день, отец спросил Пашку:
— Ты руку к этому обрезу приложил?
— Нет. Зачем он мне?!
— Да я не скажу Илюхе, ты не бойся. Только все же на хрена он тебе? За одно хранение срок можно схлопотать.
— Не брал я, пап. Убивать никого не собираюсь.
— Правильно. Ствол — это мокруха, соответствующая статья. А ты еще молодой… Гм. Вообще-то, лоха можно пришить и без ствола. Но ты голову этим пока не забивай, Пашок, рано еще. И вообще, думай, как жить. На ходку просто наладиться, потом хреново. Я вот одиннадцать лет по зонам… Да и Илюха — видел какой? Старик стариком, а он моложе меня.
Отец у Пашки тоже выглядел стариком: седой, сгорбленный, с металлическими зубами, хромой — перебило ногу на лесоповале в Коми.
Пашка против него — тростинка: высокий, худой, ловкий. Шестнадцать лет всего. Только-только девять классов закончил. Дальше учиться невмоготу скучно. Эти-то классы еле-еле дотянул. С криками, угрозами об исключении из школы, с вызовом родителей.
Отец в школу не ходил, не отзывался на директорские приглашения. А матери у Пашки давно не было — умерла. Некому было Пашку воспитывать. Волков-старший женился на молодухе, поварихе из столовой, ждал, когда Пашка подрастет, начнет сам зарабатывать себе на жизнь. Сам же он пристроился в магазин грузчиком. Грузчик — не бизнесмен, получает гроши. И потому отец не раз говорил Пашке: «Ты это, Пашок. Кончал бы с этой школой. Один хрен, всех книжек не прочитаешь. А жрать надо — хоть ученому, хоть неучу. Думай!»
По субботам старший Волков напивался, запирал дверь тесной их квартирки в двухэтажном замызганном доме окраинного района, бил смертным боем свою молодуху-повариху, да и сыну доставалось.
Пашка, не в пример мачехе, не кричал и милицией не грозил, а только повизгивал по-щенячьи от каждого любящего отцовского удара ногой по ребрам, прятался обычно под кровать с панцирной сеткой. Туда отец ногой не доставал, а нагнуться и вытащить сына ему было лень. Всю накопившуюся злость он вымещал на своей поварихе Валентине, деревенской тихой девахе, приехавшей
Поорав и в очередной раз пригрозив милицией, Валентина, уже голая, не обращая никакого внимания на Пашку, волокла старшего Волкова в постель, где отдавалась ему со стонами и криками. А Пашка, все еще лежа под кроватью в другой комнате, скрипел зубами и думал о своем обрезе, который он тем же летом привез из тайника и который хранился у него на чердаке дома, в шлаковой засыпке. «Убью… Убью…» — повторял он, слушая стоны мачехи.
Но на отца рука у него все же не поднялась, да и не мог он вот так, открыто, стрелять в доме. Он чувствовал, что надо идти какой-то другой дорогой. Убийство отца — это же прямая дорога в колонию, к зекам. А главное — огласка. Но сам отец и учил его — не светись. Делай так, чтобы никто ничего не знал.
Повзрослевший уже Койот твердо усвоил эту заповедь. Он понял, что можно совершать преступления, которые не раскрываются. Получилось же с обрезом. Никто ничего не узнал, ствол чабаны не нашли. А ствол спокойненько лежит себе в потайном месте, ждет своего часа.
Нет, он, Пашка, не будет убивать отца. Просто в следующий раз, когда тот напьется и кинется на него с кулаками, он набьет ему морду. Или уйдет из дома. К Людке, бывшей однокласснице. Она работает на швейной фабрике, по-нынешнему в акционерном обществе, зарабатывает какие-то деньги. Что там швее-мотористке платят!.. Но она звала его к себе, мать ее не против. Знает, что они с Людкой живут как муж с женой, тянутся друг к другу. Но надо бы годик подождать, их просто не зарегистрируют — малолетки же оба.
Они поженились, когда Пашке исполнилось восемнадцать, перед службой в армии. Он оставил свою молодую жену беременной, а вернувшись, неловко, неумело взял в руки годовалого сынишку — тощего, сопливого, болезненного. Малыш ему сразу не понравился — Пашке хотелось крепкого, розовощекого бутуза, а тут — сама бледность, скрюченные недугом пальчики на руках, испуганные глазенки. Сработали гены, воплотились в этого худосочного малыша с падающей, плохо держащейся на тонкой шее головкой…
— Чего это он такой? — спросил Пашка жену. — Дохлый какой-то.
— Родился такой… — виновато говорила Людмила. — Я плохо питалась, работала много. Домой шитье брала, когда уже живот вырос. А денег у нас все равно не было. Отец твой ни копейки не дал, даже не заходил. Мама моя на пенсию пошла. А ты же знаешь, как ее сейчас дают. Откуда у нас деньги? Тебя вот ждали. Куда работать пойдешь, Паша? Когда?
— Дай хоть дух перевести! — зло сказал вчерашний солдат. — Сразу хомут надеваешь Погуляю…
Гулял. Отдыхал. Спал. Перебивался шабашками — добывал деньги где придется, в основном у отца в магазине, помогал грузить машины, разгружать фуры с сельхозпродуктами.
Но надо было, конечно, устраиваться на какую-нибудь более надежную и постоянную работу…
Койот решил, что ему нужно во что бы то ни стало как минимум добыть два пистолета. Пистолеты эти, не таясь, а наоборот, демонстрируя, запугивая местную братву, носили на ремнях менты патрулирующие по городу. Патрули, как правило, были парные: два сержанта, старшина и сержант другие вариации. Ходили с рациями и оружием! Берегли в вечернее время покой сограждан.
Койот ходил за ними. Высматривал и запоминал маршруты движения, места отдыха, экипировку. Искал тех, с кем справиться можно было попроще — менты должны быть похилее, что ли менее опытные. И — обязательно! — с двумя пистолетами.