Кабахи

Мрелашвили Ладо

Шавлего пересек клубный двор, спустился по деревенской дороге и вышел на шоссе.

Проходя мимо сельсовета, он услышал во дворе голоса и раскатистый, громкий смех. Он остановился, стал вглядываться.

«А вот и еще молодежь!»

Некоторое время он прислушивался к разговорам и хохоту, доносившимся из-под грушевого дерева.

Потом зашагал к дому, улыбаясь и напевая:

Нет, не вымрут на Алгетя, Подрастут еще волчата…

4

— Что

это ты уткнулся носом в свою тетрадку, словно поп Ванка в псалтырь? Больше никто не придет — сам видишь. Если собираешься начинать — давай начнем. Что ты заставляешь усталых людей зря сидеть, невесть чего дожидаться?

Эрмана отодвинул тетрадь и провел рукой по курчавым волосам.

— Разве вы устава не знаете? Как я могу начинать собрание при восьми присутствующих, когда в списке двадцать девять комсомольцев? Вот ты, Шота, обещал привести Тонике. Где же он?

— Ну, этого и его родная мать не знала. Как же я мог его найти?

— А ты, Дата, обещал, что зайдешь по пути за Отаром?

— Отар, как волк, вечно по лесам рыщет. Попробуй-ка его разыскать!

— Зачем его разыскивать — только что он валялся под дикой грушей перед сельсоветом.

— Что ж ты его с собой не прихватил?

— Да как-то не пришло в голову, что он комсомолец. Всех не запомнишь!

Эрмана рассердился не на шутку.

— Вот что, братцы, мне все это надоело, и больше я терпеть не намерен. Поставлю вопрос на бюро, и исключим всю эту бражку из комсомола. В третий раз срывается собрание! Если не хотели с нами работать, так кто их тянул? А в райкоме взяли и приписали их к нам по территориальной принадлежности. На кой черт мне столько бездельников — и без того хватает. Не учатся, не работают и только значатся в списках. Скоро будет новый выпуск, и все окончившие школу опять-таки явятся, ко мне.

— А мы их не примем! — сказал Дата.

— Не примем? Попробуй! А райком ты не спрашиваешь? Куда им еще деваться?

— Куда хотят, туда пусть и отправляются. Скатертью дорожка на все четыре стороны.

— Как бы не так! Пусть попробуют отлучиться без разрешения председателя колхоза! Очень хорошо это устроил дядя Нико. Вот увидите — скоро все эти ребята сами к нам прибьются.

— Что-то пока на это не похоже.

— Увидите, говорю! — Эрмана отвернул лицо, достал из кармана носовой платок и старательно высморкался.

— Очень хорошо делают те, что за версту обегают колхоз. — Элико вызывающе взглянула на секретаря комсомольской организации. — Не понимаю, зачем и мы-то убиваемся на работе. Весь год работаешь, надрываешься, а что получаешь взамен? Дома я не очень-то занята, а человеку трудно сидеть без дела, иначе я, ей-богу, не стала бы жариться целыми днями на солнце!

— Зачем ты неправду говоришь, Элико? Разве в прошлом году мало было распределено между колхозниками? А в этом году на трудодень придется еще больше. Виды на урожай очень хорошие, —

ответил Шота.

— Да много ли у нас посевов? Сколько мы полей запахали? Такая у нас огромная деревня, а земли меньше, чем у кого угодно. Какое хочешь село возьми — хоть Напареули, хоть Пшавели, хоть Лалискури… Даже у колхоза Саниоре клин пошире, чем у нас. А по газетам мы числимся среди самых передовых. Почему мы впереди всех, когда в других деревнях распределяют продуктов чуть не вдвое против нашего? Дяде Нико лишь бы сдать побольше хлеба на заготовительный пункт — ни о чем другом не думает!

— Замолчи, Элико! Сама-то ты понимаешь, что мелешь? — напустились на девушку товарищи.

Ламара, сидевшая рядом с Элико, в испуге отодвинулась от нее.

Элико презрительно скривила губы:

— Слава богу, наконец-то ты от меня отлипла. Надо бы мне чуть раньше завести о председателе разговор! — Потом она повернулась к парням: — Я-то понимаю, что говорю, а вот вы понимаете или нет, несчастные, зачем вы здесь находитесь и для чего вы вообще в комсомоле? Ходите, бродите, топчетесь в чалиспирской пыли, а о том и не задумываетесь, чего ради вы на свет родились и зачем обременяете землю!

— Ну, понесла! — прервал девушку Эрмана. — Ты всегда так. Погоди, Элико! Для того мы и созвали собрание, чтобы обсудить такие вот наболевшие вопросы. Дадим тебе слово, и тогда говори все, что думаешь. Я как раз хотел включить в повестку вопрос о расширении пахотных площадей, если вы меня поддержите. И молодежную бригаду я собираюсь организовать именно для этого.

— Ты что-нибудь путное предложи, а в поддержке тебе никто не откажет. Сколько уж времени мы говорим об этой молодежной бригаде и все никак не можем ее организовать! — обмахивая платочком высокую шею, сказала Элико.

— Люди не подбираются — что я могу поделать? — оправдывался Эрмана.

— Людей сколько угодно. И работать можно всюду, если есть охота. К чему еще какая-то молодежная бригада? Я, например, в молодежной бригаде не стану работать.

— Почему? — удивился Эрмана.

— Потому что уже числюсь в бригаде моей матери, и книжка у меня туда же приписана.

— Ну, книжка тут ни при чем. Тебе бы только с женщинами болтать да перемывать людям косточки.

— А ты думай, прежде чем говорить! Расселся на председательском стуле и мелет с важным видом, что придет в голову! Кого ты из себя корчишь? Потерпи, рано еще тебе в начальники!

Эрмана собирался уже ответить ей, так же резко, но тут дверь отворилась, и показался председатель колхоза. Он постоял с минуту на пороге, оглядел присутствующих внимательным взглядом и направился к столу.

Эрмана встал, уступая ему место.

— Сиди, сиди, сынок! Свободных стульев, по милости твоих комсомольцев, у нас тут достаточно.

Дядя Нико сел и посмотрел на девушек.

Ламара, встретив взгляд председателя, испуганно отвела глаза. Элико, опустив голову, разглаживала пальцами платье на коленях.