Кабахи
Шрифт:
— С чего он к тебе пристал?
— Хотел, чтобы я в Ахмете диетическую столовую ему открыл.
Корреспондент откинулся с хохотом на мягкую спинку сиденья.
— Трудно хорошее дело сделать, а напортить да навредить всякий может, — продолжал Купрача. — Я перебрался из Ахметы в Телави — он за мной, словно кишка за кишкой тянется. И тут не дает покоя. Говоришь, место надо менять? Не поможет. На Чиаурском мосту повстречал дрозд сороку и спрашивает:
«Куда, кума, собралась?»
«В Закаталы. Хочу там, гнездо свить».
«А в Кахети. чем тебе плохо?»
«Что-то
«А хвост с собой берешь?»
«Конечно! Кому же я его оставлю?»
«Ну, так и там от вони не избавишься».
Оказывается, у сороки хвост был загажен. Нет, перемена места — не спасенье. Куда бы человек ни подался, от своего характера, от повадки своей не уйдет. А впрочем, если он что тебе говорил, — все правда. Да и зачем его спрашивать — пришел бы прямо ко мне. В моих делах лучше меня никто не разберется.
Корреспондент все более и более изумлялся. «Да, любопытный тип! Правду мне сказал председатель чалиспирского колхоза», — думал он.
Вдруг машина замедлила ход, и водитель предложил своему собеседнику посмотреть налево, где, рассыпавшись на лужайке, паслось стадо свиней.
— Вон видишь пеструю свинью, ту, что побольше да пожирней остальных? Это моя. И не думай, что она у меня одна. В каждой деревне у меня пасется по такому здоровенному кабану. А есть еще и бычки и телки.
Они проехали через село Пшавели, оставили далеко позади погнавшихся было за ними, задыхающихся от лая собак.
— Честное слово, я вам удивляюсь! — выразил наконец обуревавшие его чувства корреспондент.
Купрача усмехнулся:
— А ты не первый и не последний. Я уже в детстве всех удивлял — на меня пальцем показывали. Кто ни приедет, бывало, из района или из города в нашу школу, тотчас ему на меня покажут: вот, говорят, этот уже пятый год в одном классе сидит.
Корреспондент снова захохотал.
А Купрача продолжал:
— Уже в ту пору манило меня к деньгам. Бывало, преподаватель спросит: «Сколько будет пять и пять?» А я отвечаю: «Червонец». Один-единственный раз, помнится, я дал учителю совершенно правильный ответ. Спрашивали по зоологии, и на уроке присутствовал гость из района. Преподаватель спрашивает:
«Назовите какое-нибудь беспозвоночное животное».
Был у нас в классе один отличник. Кроме него, никто не поднял руки.
«Ну, так какое же это животное?»
«Червяк», — отвечает отличник.
«Молодец, правильно, — говорит преподаватель. — Ну, а еще? Кто назовет еще?»
Весь класс молчит, словно воды в рот набрав, — только я один вызвался отвечать. Учитель наш прямо-таки ошалел: ни разу до тех пор я не поднимал в классе руки, разве только чтобы дать кому-нибудь тумака.
«Прекрасно, голубчик. Ну, так говори, какое еще есть беспозвоночное животное?» — спрашивает обрадованный учитель.
А я поднимаюсь с места и отвечаю:
«Другой червяк».
Корреспондент зашелся от смеха — он уже хрипел и в изнеможении мотал головой.
— Когда вы кончили школу?
— Не кончил, нет… Исключили. Ну что ж — пусть все ученые-переученые,
Корреспондент внезапно вскинул изумленный взгляд на водителя и спросил:
— Откуда у вас этот рубец? Были ранены на фронте?
— На фронте? Что я, дурак, на фронте ранения получать? Стрелок я, правда, отличный, но окопов и дзотов, кроме разрушенных, не видал. Командир любил меня и назначил на провиантский склад.
— Где же вы стрелять научились?
— Здесь, в тире.
— Наверно, на охоту часто ходите?
— Это зачем? Пусть на охоту ходят те, кому на месте не сидится. Я люблю дичину за столом.
— Ну, а рана откуда?
— Какая там рана — просто в Ахмете во время драки рассадили мне бровь.
«Победа» миновала холм Тахтигора, пронеслась через Лалискури и выехала на алванские поля.
Перед корреспондентом открылась великолепная луговина, простиравшаяся от Тахтигора до замка Бахтриони. С одной стороны обступали ее высокие лесные горы, с другой пролегала извилистой, узкой каймой голубая лента Алазани.
Здесь когда-то кривоногие воины Ланг-Темура топтали шелковую траву своими желтыми сапогами.
А еще раньше вспыхнувший в Мекке и Медине пожар забросил сюда опаленных солнцем пустыни сарацинов.
Здесь пускали на подножный корм своих диких, горячих коней коварные турки.
Здесь пронзал своим длинным копьем персидских сарбазов тушин Гаприндаули, а звон тяжелого меча Георгия Саакадзе достигал девятивратной церкви Цхракара, что высилась вдали, на горной вершине.
Когда-то пустынное это поле служило зимним пастбищем овцеводам-тушинам, гнездившимся в неприступных горах и ущельях. Потом рядом с открытыми загонами появились хижины и овчарни, потом песок смешался с известью и воздвиглись дома прочной каменной кладки.
А ныне прямые как стрела улицы, красивые каменные и кирпичные двухэтажные дома, утопающие в плодовых садах, дивят заезжих людей.
По просьбе пассажира машина замедлила ход. Мимо проносились стройные ряды выстроившихся вдоль дороги прямых и высоких тополей. Местами в аккуратном цементном русле журчали прозрачные, как хрусталь, ледяные горные потоки. За штакетными изгородями, в зеленых дворах, заросших бархатными газонами, виднелись аллеи фруктовых деревьев, виноградные беседки. Балконные столбы домов были увиты плющом и виноградом. Кое-где на стенах домов красовались кабаньи головы и огромные турьи рога — знак телесной мощи и бесстрашия тушина. А иные хозяева вывесили на балконах, вместе с яркими разноцветными коврами, медвежьи, оленьи и джейраньи шкуры.