Кабахи
Шрифт:
Гость запахнул на коленях разошедшиеся полы длинной, широкой рясы и подпер рукой подбородок.
— Зачем тебе летом каламаны? Разве мягкие, ладные чувяки сапожницкой работы не лучше? Невыделанная кожа рассохнется, ременная вздержка задубеет, стянется и так стиснет тебе ногу, что будешь прыгать вроде стреноженной лошади!
Годердзи поднял голову.
— Это тебе не бычья шкура и не буйволиная, а свиная, да еще с какой жирной свиньи снята — самого лучшего откорма.
— Кожа все равно кожа, хоть ты ее со свиньи
— Что ты смыслишь в каламанах, Ванка, и чего суешься куда не надо? Твое дело — размахивать кадилом да бубнить псалмы.
Ванка огладил рукой седую бороду, сжал ее в кулаке, помял с минуту и снова осторожно расправил.
— Думаешь, каламаны будут полегче? Совсем ты из ума выжил, старик! А чувяки — свинцовые, что ли? Рассохнутся, говорю в жару и сожмут тебе ноги, будешь как в кандалах.
— В свиной шкуре остается еще достаточно жира, поп, чтобы в жару ее умягчить. Чувяк, правда, легок, да закрыт, нога в носке сопреет.
— А ты шерстяных носков не надевай, носи бумажные.
— Ты что, поп, спятил? Тут жатва в разгаре — разве в нитяных носках проходишь? Или срезанной колючкой ногу занозишь, или ость пшеничная внутрь набьется, ступню исцарапает. Нет, чувяк — неподходящая обувь. Каламаны и легче и воздухом в них нога овевается, и упор лучше, ходить сподручней.
Священник снял старую вытертую шляпу, провел рукой по волосам, осторожно разобрал сбившиеся на затылке кудри и откинул их на плечи.
— Значит, отказываешь?
— Помилуй меня эта самая твоя пасха!.. Скажи, ты для глухих особ в колокола звонишь? Нет у меня — понял? А если бы и было, тебе все равно бы не дал.
— Почему же, упрямец? Что ты над ним трясешься, для какого случая бережешь? Может, на тот свет вскорости собираешься? Что ж, ты только решись, а поминки за мной.
— Не греши, преподобный, негоже тебе прятаться за чужую спину! На то ты и пастырь, чтобы всегда впереди своей паствы идти.
— Упаси бог всякого пастыря от таких овечек в стаде, как ты! Знаю тебя, старый волк, знаю, кто ты таков! Если что сорвется у тебя с языка, потом хоть кол на голове теши, все будешь стоять на своем. Вот, погоди, прокляну тебя со святыми образами!
— Где у тебя образа, разве Хатилеция оставил хоть один?
— Чтоб ему гореть в адском пламени, нечестивцу, чтоб сатана им, как костью, подавился! Одному дьяволу ведомо, куда он подевал содранные с икон золотые да серебряные оклады.
— А ты не огорчайся, козлобородый черт! Ты ведь и сам в ту пору немало поживился.
— Троицей клянусь, совсем с ума спятил, старый разбойник! — Священник выпростал из широких рукавов тощие руки и воздел их к небу. — Господи, прости ему, грешному, не слушай пса лающего!
— Ох и хитер же ты, Ванка! Постарайся хоть
На балкон поднялся Шавлего. Он приостановился на мгновение, а потом, скрывая улыбку, направился к гостю, нарочито склонив голову с почтительным видом:
— Благослови, отче!
Священник перекрестил молодого человека и протянул ему руку со словами:
— Во имя отца и сына и святого духа!
— Аминь, — заключил Шавлего, поздоровался с ним за руку и сел поблизости.
Годердзи загнул нос у постола, обметал его ремешком и стал плести кожаный шнурок для тесемок.
— Где ты пропадаешь до сих пор, парень? Мать твоя извелась, тебя дожидаясь. Ждала, ждала, прилегла на тахту да так, наверно, и заснула, не раздевшись.
— Повстречались ребята, затащили в столовую. А потом я к доктору заглянул, решил его проведать.
Извинившись перед гостем, Шавлего встал и прошел в комнату.
— Ух и молодец же у вас подрос! Под стать всему вашему хевсурскому роду. Где он пропадал? С тех пор как он с войны вернулся, я его и не видел. Почему хоть на лето не приезжал в деревню?
— Все по горам рыскал. А прошлым летом был в Москве.
— Что ж, какие у них еще дела? Хлеба не перестоятся, снопы не пересохнут, по гумну кружить не надо…
— Да ведь другого такого бездельника, как ты, в деревне не сыщешь, поп.
— Не греши перед богом, сын мой. Каждому на этом свете свое дело назначено.
Годердзи помолчал и вздохнул незаметно:
— «Сын мой»…. А ведь моему Тедо было разве что на два-три года меньше, чем тебе, преподобный!
— Да упокоит его господь в лоне Авраамовом!.. Так не дашь?
— Видно, очень уж тебя одолела старость, Ванка, — никак не можешь взять в толк: нет у меня!
— Помолиться Алаверди, чтобы все до дна высохло и утекло, если есть?
Годердзи усмехнулся:
— Помолись. Ты и Солико этим угрожал, да помнишь, как он тебе ответил?
Из комнаты вышел Шавлего.
— Да, мать уже заснула, дедушка. О чем ты, кто это угрожал Солико?
Священник поспешно надел шляпу и подоткнул полы рясы.
— Солико — вор! Зачем он утащил чужое добро? — При свете электрической лампочки водянисто поблескивали бесцветные, бегающие глазки-щелочки, прикрытые веками без ресниц.
— Что у вас украл Солико, батюшка?
Ответил ему Годердзи:
— Балки украл. Увез из лесу запасенные Ванкой обтесанные потолочные балки.
— Когда это?
— Вскоре после того, как установилась наша власть.
— Ну и что потом было?
— А было то, что Ванка пришел к Солико, вызвал его во двор и говорит: «Ты, бессовестный, привези ко мне сам, по своей воле, мои балки, украденные тобой из лесу, а не то прокляну так, что скрючит тебя и сгниешь заживо».
— Ну, а дальше?