Качели
Шрифт:
Пятикомнатный дом Кицисов сиял огнями. Мерцали тяжёлые медные бра в коридоре, пылала под высоким лепным потолком гостиной хрустальная люстра, горели на безупречно полированном белом пианино голубые и розовые свечи в стильных подсвечниках, искрились тусклым золотом рамы картин на стенах. Фамильное дворянское гнездо.
С бокалами коктейля в руках они проходили через комнаты, и он с удовольствием объяснял происхождение и ценность каждого предмета… Это подлинный Коро… Эта вещичка изготовлена в восемнадцатом веке… Обрати внимание, Ксюшенька, этот туалетный дамский гарнитур на витых ножках имеет клеймо знаменитого немецкого мастера-краснодеревщика… Да, да, ты совершенно права: сервиз
Интендантский генерал Горячев закончивший в сорок пятом войну с нацистами под Магдебургом был человеком практичным. Когда с ведома верховного главнокомандующего воинам-победителям разрешено было вывезти домой в строго контролируемых пределах энное количество принадлежавшего врагу имущества, генерал, не долго думая, загрузил в железнодорожный вагон-«пульман» содержимое небольшого немецкого замка, принадлежавшего потомкам брауншвейгского барона, включая коллекцию средневекового оружия и доспехов. Опечатанный пломбами, с выведенной наискосок через стенку надписью «Государственный груз! Осмотру не подлежит!» пульман прокатил через разорённую войной Европу в далёкий Южный, где ожидала возвращения с войны мужа-генерала верная супруга с маленькой дочкой…
– Можешь пожать ему руку, он чрезвычайно галантен по отношению к дамам! – смеялся Валя, подталкивая её в угол просторного холла, где стоял в полный рост (латы, шлем с открытым забралом, пика в руке) брауншвейгский рыцарь. – Ну же, не бойся!
– Оставь, не надо! – уклонялась она. – Валя, я тебя прошу!
«Зачем я здесь?» – мучила мысль. Богатый дом где незримо присутствовала соперница вызывал жалкое чувство приниженности, подавлял.
От Вали не укрылось её настроение.
– Какой же я осёл! – хлопнул рыцаря по плечу. – Ведь ты у меня наверное проголодалась? А я кормлю тебя баснями… извини! Идём, моя хорошая, ужин на столе.
Увлёк обняв за талию в соседнюю комнату.
– Оцени мои скромные усилия…
Постарался наславу. На безупречно сервированном столе в гостиной стояли салаты, закуски, свежеотваренные крабовые клешни в ярко-алых панцирях в окружении пучков зелени.
– Вырвал из лап директора «Океана»! – сообщил с удовольствием Валя подставляя ей стул, поправляя приборы на белоснежной скатерти, пододвигая поближе салаты. – Божился, негодяй, что крабов не осталось ни грамма, представляешь. Пришлось звонить его сыночку-шалопаю… помнишь, белобрысый был такой, комсомольский вожак? С мерзкими усиками. Учился вместе с Аллой на историческом… – он осёкся. – Положить тебе редиски?
Она отодвинула стул, встала…
– Что с тобой, Ксюша? Погоди… – удерживал он её на месте.
Ксения кусала губы: с неё хватит! Он должен немедленно проводить её домой. Не останется здесь больше ни минуты!
Он не мог понять, просил объяснить, в чём дело. Что с ней происходит?
Ксения уже не владела собой.
– Я хочу домой, понятно! – кричала. – У меня есть собственный дом! Я хочу ужинать у себя дома, яичницей с колбасой!
Валентин хватал её за руки, пытался усадить на диван, она вырывалась, искала глазами сумочку.
Её ярость передалась и ему.
– Никуда ты не пойдёшь, психопатка! – заорал как бешеный.
Схватил за кофточку, стал толкать к дивану.
– Сядь немедленно! Сядь, я сказал!
– Пусти меня!
Пробовала его оттолкнуть, Валентин её не отпускал, наваливался всё яростней, прижимал к стенке дивана. У него было красное, в испарине лицо. Тяжело дышал, грубо раздвигал ноги, лез пальцами под трусики…
Волна негодования всколыхнулась в ней. Не помня себя ударила кулаком по губам, раз и другой. Он охнул, замычал, закрыл ладонями лицо…
Позже она
9.
В оба последующих за Болгарией отпуска он снова умудрился от неё улизнуть. Формально по вескому поводу. В первом случае речь шла о поездке в Ленинград на встречу с вероятным научным руководителем планируемой в обозримом будущем докторской диссертации, профессором-театроведом, пригласившим Кициса по окончанию переговоров погостить у него недельку-другую на даче под Выборгом. Во втором, назрела необходимость в хирургическом устранении усиливавшегося косоглазия у младшего сына, в связи с чем Валя повёз его в Одессу, в офтальмологическую клинику академика Филатова где они провели вдвоём полтора месяца сочетая лечение с отдыхом на море.
Мало-помалу она приучалась к умению ждать не осознавая ещё, что это симптом уходящей молодости. Случались периодически срывы: негодовала, бунтовала, но уже по привычке, без прежней страсти. Как-то вечером, за картами, раскладывая без интереса мамин простенький пасьянс подумала неожиданно: а сколько нам, девушка, собственно говоря, лет? И на что, собственно говоря, девушка, мы надеемся? Перевернула лицом игральную карту: на неё взирал холодно-оценивающе крестовый король в малиновом камзоле с безупречно ухоженной бородой. И такая вдруг навалилась тоска, так сделалось тошно! Захотелось немедленно ему позвонить: надо, наконец, объясниться! Невозможно жить месяцами в подвешенном состоянии, без проблеска надежды, глядеть в пустоту.
Действуя как в лихорадке вылетела в ситцевом домашнем халатике на улицу, побежала к дальнему перекрестку, где светились в сумерках окна телефонной будки. На полпути замедлила шаг, подумала: «Что со мной творится, господи, куда я бегу?»
Будка, на удивленье, оказалась свободной. Она рванула тяжёлую дверцу, шагнула вовнутрь. На косо висевшем загаженном телефонном аппарате болтался кусок обрезанного провода в металлической обмотке, без трубки. Перст, как говорится, судьбы.
«И слава богу, – заключила приходя в себя, рисуя пальцем на грязном стекле неровные узоры. – Хорошо, что не позвонила. Всё равно ничего бы не решили. Валю сложившееся положение вещей устраивает, будет, как есть»…
На неё обращали внимание мужчины. Давно знавшие люди делали при встрече большие глаза, говорили комплименты, находили, что она необыкновенно похорошела. К ней приходил новый опыт, зрелой женщины. Любовь к Валентину, недавно всецело подвластная чувству, уже не чуждалась уловок, расчёта, маленьких тайн. Она вырастала из себя прежней. В дружеских застольях пела вместе со всеми под гитару всенародно любимую «Бригантину»: «Пьём за яростных, за непохожих, за презревших грошевой уют!». А сама мечтала о красивых вещах, комфорте, собственном доме. Остро завидовала недосягаемой по-прежнему Алле: соперница всё это давно имела, унаследовала без хлопот от папочки-генерала. Как когда-то на студенческой сцене обнаружила талант в житейских делах: свила уютное гнёздо, вывела птенцов, держала при себе мужа, пусть и неверного. Продолжала играть в новом экспериментальном театре-студии при Доме учёных, вела уроки сценической речи, ездила со студийцами на фестивали, получала призы и дипломы. Соперницу-кукушку по-прежнему не замечала как бы по природной близорукости.