Кафедра

Житков Андрей

— Насчет довольна — не довольна, сказать не могу, меня в эти дела не посвящают. А так — руководит. Сказала, что научные интересы кафедры не изменятся — будем вести ту же тему — и что вы остаетесь профессором — консультантом, и ваш авторитет ничуть не пострадает.

— Да уж, не пострадает, — горестно вздохнула Зоя Павловна. — Уже пострадал.

— А вы — ничего, хорошо выглядите, — польстил Митя.

— Помирать не собираюсь, не дождутся! Ко мне тут девочки с кафедры заходили. Ольга Геннадьевна с ними записку прислала, в которой извинялась за все. Хочет отказаться

от заведования.

“Во врет, сука! Черта-с два она откажется! Вон она как за кресло вцепилась, не оторвать!”— подумал Митя. — Значит, вы снова будете заведовать? Здорово! — Митя слегка переиграл, и Зоя Павловна это заметила.

— Да нет уж, ничем я больше заведовать не буду! Хватит с меня одного раза — мордой в грязь! Теперь у меня времени много — буду книжку дописывать, аспирантами руководить. Надеюсь, вы не откажетесь от своего руководителя?

— Да нет, что вы! — смутился Митя.

— Ну и хорошо. В библиотеку ходите, литературу к теме читаете? Я выпишусь, спрошу с вас за прочитанное.

Митя неопределенно кивнул. Пока что он не открыл ни одной книги. Некогда было.

— Митенька, я вас попрошу: у меня в столе лежит папка с надписью “Монография”, вы мне ее в следующий раз принесите, пожалуйста.

— Конечно, конечно, — кивнул Митя и посмотрел на соседку, та все также лежала лицом к стене и, кажется, спала. — Ну что, я, наверное, пойду. Вы не думайте ни о чем плохом, поправляйтесь побыстрей.

— А я, Митя, и не думаю. В моем положении остается надеяться только на лучшее, — Зоя Павловна протянула ему свободную от капельницы руку. Митя ее осторожно пожал. — Работайте, работайте!

Выйдя в коридор, Митя вздохнул. Выглядела Зоя Павловна после операции плохо: круги под глазами, отечность на лице. Какая-то неизбывная тоска в глазах. Даже голос изменился, стал старушечьим, дребезжащим. Уездили старушку своим Ученым Советом в один миг!

— Здравствуйте, товарищ лаборант, — услышал он за спиной.

Митя обернулся на приветствие. Задумавшись о чем-то своем, он часто не замечал людей вокруг. Настя! Бледная, уставшая, с осунувшимся лицом. На Насте был белый халат с короткими рукавами. В руке она держала точно такой же, как у него, пакет.

— Здрасьте, Настя. Вы меня извините, что я вас тогда тут бросил.

— Да что вы! Все в порядке. Меня все-таки пустили, представляете? Вышел лобастый мужик, какой-то их местный светило, да как забасит: “Что это за девка?”— а я — плакать. Плачу, что-то бормочу сквозь слезы. Он меня взял под локоть и повел куда-то. Дал успокоительное, посадил на кушетку в коридоре. Сиди здесь, говорит, мать очнется, я ей скажу, что ты рядом. Я на кушетке до утра и проспала. Это ведь очень важно, когда родной человек рядом, правда? Поэтому мама и поправляется быстро.

— Правда, — кивнул Митя растерянно. Ему было стыдно за прошлый раз. Он подумал, что Настя — наивная маленькая девчонка. Ему захотелось погладить ее по волосам, как какого-нибудь котенка. — Хотите, я вас внизу подожду?

— Хочу, — кивнула Настя. — А у вас есть время? Я долго. Буду маму кормить.

— Это ничего, мне некуда торопиться, сказал

Митя.

Он вышел на крыльцо больницы, закурил. Рассеянно смотрел на прогуливающихся у корпуса больных и их родственников, думал о своем. Думал о деньгах, которые надо заработать, о том, что должен обязательно отправить Вику с Дашкой на юг. Пускай еще и тещу с собой прихватят. Прошлое лето жена просидела в пыльном городе, мучаясь от токсикоза, ничего вокруг не видя и не слыша. Нервничала, орала, придиралась по пустякам. Сейчас, после рождения Дашки она очень изменилась, стала спокойной и медлительной, как черепаха. Самое время отдохнуть, расслабиться. А он в их отсутствие пока займется Зойкиными книжками и учебниками — нельзя подвести старуху, тем более, в том положении, в каком она оказалась с этими перевыборами. Сука Игонина, а Маркуша — трус! Еще похлеще его трус — только орет много и руками машет.

Неожиданно яркое июньское небо затянула сизая туча, стал накрапывать мелкий дождь. Больные с родственниками заспешили к крыльцу. Митя поежился от нахлынувшей с дождем свежести. На крыльце появилась Настя. Она ему широко улыбнулась.

— Ну что, покормили?

— Да, все в порядке. Знаете, мама очень обрадовалась, что вы пришли. Вы ей нравитесь. Говорит, хороший мальчик, жалко, что женился рано.

— Ничего не рано! — Митя от смущения покраснел. Он кивнул на пелену дождя. — У меня зонта нет.

— У меня есть. Вот вам за машину, — Настя раскрыла сумочку, протянула Мите деньги.

Он отрицательно замотал головой.

— Не придумывайте, Настя, я все равно ничего не возьму.

— Возьмите, возьмите, так нечестно. Мы ведь договаривались, — девушка попыталась сунуть деньги ему в руку, но Митя отстранился.

Возникла неловкая пауза.

— Ну ладно, тогда я вас приглашаю в кафе. Жрать охота и вообще — у меня сегодня праздник — сдала последний экзамен по русской критике. Такая гадость! Надеюсь, ваша жена не будет ворчать, если вы задержитесь на пару часов?

— А чего ей ворчать? Она у меня все понимает, — сказал Митя, еще больше смущаясь.

— Вот и чудесно. Я знаю здесь поблизости одну уютную забегаловку, — Настя раскрыла зонт, подхватила его под руку и потащила за собой в пелену дождя.

Александр Антонович обедал в профессорском зале. Официантка принесла горячее — люля-кебаб с жареным картофелем.

— Без лука? — поинтересовался проректор.

— Конечно без, Александр Антонович, — улыбнулась официантка. — Кушайте на здоровье!

Он увидел, как в зал вошла Игонина, направилась к его столику. Александр Антонович нахмурился — сейчас ему вовсе не хотелось вникать в ее кафедральные передряги, тем более, после случившегося на Ученом совете слишком многие профессора на Ольгу Геннадьевну посматривали искоса.

— Приятного аппетита, Александр Антонович, — сказала Игонина, садясь напротив.

— Оля, ты не могла бы зайти в кабинет минут через тридцать — здесь неудобно.

— В кабинет я раз двадцать заходила. У твоей секретарши один ответ — недавно вышел. Ты что, бегаешь от меня?