Kanal
Шрифт:
За эти десять минут они поговорили обо всем. Как это обычно бывает, два человека в Краю, который совсем заметет, до самых глаз, одним огромным снежным сугробом. И уже через несколько недель и каждый останется отрезанным от цивилизации на долгие полгода. Когда надо будет просыпаться в остывшей избе ночью, а на улице темно и засыпать тогда же, не видя белого света. Они обсуждали свои личные перспективы в этом постоянном процессе. С дровами вроде порядок, вот только мотор у колодца работает через раз, надо посмотреть.
– Вот тебе карта, будешь по ней звонить, кому захочешь. Я положил туда 300 рублей.
Яков Саныч, достал из-за пазухи бумагу, свернутую
– А звонить, то мне не кому.
Бабушка задумалась, она пыталась вспомнить, кому еще на этом свете можно рассказать о своих проблемах. Вроде бы она, просто из-за старости забыла, и номер вылетел из памяти, но она вспомнит. Обязательно вспомнит. На ум ни чего не приходило. Еще она с ужасом начала представлять, как на телефонную карту можно "положить" деньги.
– Тогда, я тебе буду звонить. Там на аппарате есть номер и если его набрать, то телефон зазвонит.
Пожалуй, это был единственный плюс президентской программы по доступности связи в отдаленных территориях. На аппарат можно было еще, и звонить и последний выдавал соответствующую мелодию. Как правило, в населенных пунктах, рядом с ним дежурили мальчишки и когда последний начинал трещать, кто ни будь, снимал трубку и звал нужного человека.
Баба Люба встала и прошла по не большой избе. Единственное место, куда Яков Саныч не заходил ни разу - это самый далекий угол, как раз напротив красного. Там стоял огромный комод. Вещь невероятных размеров, и возможно еще с более долгой историей.
Она и не заметила, как ловко руки сами, без ведома хозяйки, начали порхать над скатертью. Кружевные отрезы, с сочными зимними узорами занимали весь шкаф. Она помнила каждый изгиб, на когда то белых салфетках, ведь сама их ткала. И пальцы, в то время как глаза были закрыты, выводили по памяти все завитушки.
Под этой скатертью лежал сундучок. Деревянный, простой, темное, почти черное дерево, потертое временем.
– Яш я давно тебе хотела рассказать одну историю из своей жизни. Видно уже не с кем поделиться и помирать пора.
С этими словами она открыла деревянную шкатулку. От туда сразу выпало несколько пожелтевших фотографий, так плотно лежали бумаги и старый капитан приготовился к долгому разговору о нелегкой колхозной жизни или о детях, которые уже совсем забыли старую мать.
Безымянная могила
Бабы любы не было в семейной хронике. Если бы она появилось, на какой-то из фотографий, где скажем священник, проводит службу или на другой, где поручик в белой форме, позирует уличному фотографу, а за спиной, берег Черного моря, брусчатая мостовая и толпа детишек, то суд, сразу не задумываясь, определил бы ей лет 15 строгого режим. А то и высшую меру.
В самом низу, лежала выписка из церковной метрики. Раньше это был своеобразный паспорт, данный при рождение. Конечно, бумагу ни кто не выписывал, но всегда была возможность, где-то проверить, что ты существуешь на этом свете. В божьей книге. Это было самое правдивое сочинение. В ней записывались всего две даты - рождения и смерти. Сухим каллиграфическим почерком и чернилами, которые со временем выцветают, но не теряют своего смысла.
Баба Люба родилась в начале прошлого века. Но как не вглядывайся в эти строчки, в них всегда только дата и место. Иногда пьяный пономарь в церкви, заполняя за день десятки и рождении и столько же смертей, может поставить кляксу, или скажем, смазать несколько букв. Напротив ее фамилии помарок не было. Поскольку она
Вторым документом была единственная фотография в молодости, больше она ни когда не снималась. Разве, что только на паспорт. Дальше была революция. Здесь на севере Пермской губернии, особо ни чего не поменялось. Разве, что название улиц и то на много позже. Заборы все так же падали с завидной регулярностью, а помидоры на улице, всегда вырастали зелеными. Вот только человек в кожаной куртке с кумачовым бантом в петлице рассказал о том, что бога нет, и все продукты нужно сдавать государству.
Это все было потом. Ее в огромной поповской семьи ни кто и не замечал, она была самой младшей. Отец очень хорошо знал, что может ждать в советской России священнослужителей и их детей. Белокурая девочка в морозное утро стояла на заснеженной дороге. Она хорошо запомнила тот день, когда огромный обоз с поклажей уходил на Север в непролазные болота. Он уносил с собой иконы, все ценности и книги из храма. Отец подошел к ней и поднял маленькую Любу на руки и поцеловал. Затем он развернулся, махнул рукой, и они, молча, не оглядываясь, тронулись в путь.
Больше она его не видела, хотя он очень часто ей снился. Во снах, он ни сколько не менялся. Только окладистая борода и крест становились, почему то все больше и больше. И от него пахло лошадями. Уже потом, она часто любила прижиматься к шее этих животных. Примерно тогда же ушел бог из церкви, вместо него там поселился типографский станок и редакция газеты "Искра".
– Вот почитай.
С этими словами она протянула ему пухлый конверт, который был, перетянут, какой-то несерьезной, синей лентой. Капитан долго не мог разобраться с узлами, пальцы не слушались и наконец, открыл. Внутри было письмо, написанное такими же выцветшими чернилами, как и другие документы в шкатулке.
"Моя милая Люба. Я очень виноват перед тобой, за то, что оставил тебя в том далеком северном Краю. Я даже не знаю, жива ли ты, когда пишу эти строки. Это письмо я передаю с надежным человеком. Он должен показать тебе небольшой нательный крестик, он принадлежал твоей матери, ты его сразу узнаешь, он был у нее на груди. Я пишу тебе из далекой Франции. Здесь у меня свой приход, лечу покалеченные русские души, таких же, как я волею судеб занесенных на далекие лазурные берега. Помнишь, мы вместе часто смотрели на карту мира. У меня больше никого не осталось. Твоих двух братьев я похоронил, одного за другим у старого кирпичного завода, на берегу красавицы Южной Кельтмы, в самом ее начале, где она еще не такая большая. Дальше начинались болота и мы бы смогли уйти от погони, но я много лет после этого, клялся себе, что вернусь и отслужу панихиду. Мы уходили страшной зимой, такой я ни когда не видел, ни до, не после этого. Воздух на заиндевевшем тракте, который в лютые морозы, окончательно перемерзал, звенел от холода. С собой я всегда ношу горсть земли, нашей земли и с каждым разом она все сильнее и сильнее давит мне на сердце. Мама продержалась немного дольше, ее могила находится в Архангельске на кладбище не далеко от храма Успения божьей матери. Но я хочу сказать о главном. Все, что было у нас, иконы, золото из часовни я взял с собой. В советской России с такими "сокровищами" человеку светила, только высшая мера социальной справедливости - это расстрел, но и увезти с собой, я их не смог. Подробная карта, где я их оставил к письму прилагается. Я люблю тебя и всегда помню и молюсь о тебе.