Канатоходцы
Шрифт:
– А вы не из разговорчивых, - сказал он после паузы - тоже меня рассматривал.
– Жду.
– Я дернул плечом.
– Спрашивать, зачем я вам нужен, бессмысленно. Я это знаю.
– Отлично. Люблю здоровый лаконизм, когда он не тормозит разговора. Мне нужен космический летчик для доставки специальных грузов на Планету. Хороший профессионал, знающий свое дело и не страдающий любопытством к тому, что не входит в его компетенцию.
– Иначе говоря, не задающий вопросов: каких грузов, с какой целью и кому адресованных. Понял вас.
– Тем лучше. Оплата,
– Допустим, что я согласен, - сказал я.
– К чему же мы приходим?
– К проверке, дружок, к проверке. И должен сказать, что кандидаты на секретную службу проверяются у нас особенно строго.
– Меня уже проверяли, - отмахнулся я.
– Знаю, - сказал он и поднялся во весь свой двухметровый рост, - то были цветочки, а теперь вы полакомитесь ягодками.
Все стало ясно: я был нужен Уоррену как бывший космический летчик Лайк, а бывший космический летчик Лайк требовался как зеркало, перед коим собирались поставить меня. Здесь мне могло очень не повезти, если моя легенда не будет в чем-то соответствовать образу, извлеченному из бездонных архивов службы безопасности.
Комната, куда меня привели, меньше всего напоминала камеру пыток. Скорее кабинет врача-диагноста с кибернетическим устройством для проверки всяческих хвороб пациента. И кресло было врачебное, в меру удобное, в меру пугающее, с хитроумным венцом над головой сидящего и отводными от венца змейками-шлангами. Без змеек он чем-то напоминал театральную корону, но надевался мягко, как шляпа, плотно охватывая голову незаметными и неощутимыми присосками-датчиками.
Уоррена не было, он куда-то исчез по пути, передав меня трем ассистентам или лаборантам в белых медицинских халатах. Один из них подогнал мне венец, другой встал у экрана со стрелкой, несколько раз нажал на какой-то рычаг, проверил ход стрелки - она тотчас же легла поперек, соединив синюю и красную точки, расположенные как двенадцать и шесть на часовом циферблате.
– Шприц, - сказал третий, лица его я не запомнил - только улыбку, вежливо-равнодушную и необязательную. Психиатр, решил я. Шприц, значит, химия и, вероятно, глизол.
– Больно не будет, не бойтесь.
Я пожал плечами:
– Почему вы решили, что я боюсь? Я не в застенке, надеюсь?
Он, не реагируя на реплику, молча ввел мне в вену прозрачное содержание шприца. Боли действительно не было - так, легкий жар в крови, когда чем-нибудь возбужден или взволнован. Потом расслабленность, но без обморока. Впрочем, я его симулировал. Закрыл глаза и бессильно опустил руки.
– Отвечать будете коротко, не обдумывая ответа.
Я промолчал.
– Сознание уже подавлено, - сказал человек у экрана со стрелкой.
– Подавлено, - кивнул второй, и тут же последовал вопрос: - Вы родились в зоне СВК?
– Да.
– Где?
– На севере Системы.
– Вы разведчик ОСГа?
– Что такое ОСГ?
– Объединение свободных государств. Повторяю вопрос.
– Нет.
– Кто же?
– Бывший космический пилот на рейсах Планета - Луна - Вторая Планета.
– Лайк?
– Да.
– Как стрелка?
– спросил психиатр, по-видимому, у ассистента, стоявшего сзади.
– Все ответы на синей точке.
– Значит, правда.
– Конечно. Вы думали, сюда может проникнуть разведчик? Сомневаюсь…
– Разбуди?те.
– Совсем?
– Нет-нет. Неполное пробуждение. Интервал между снами.
– Переключение на сомнифокс?
– Попробуем.
Мне освободили зажим венчика. Я сымитировал пробуждение и полуоткрыл глаза.
– Спите, спите, - строго сказал психиатр.
– Вам хорошо. Голова не болит. В глазах - туман. Постепенно розовеющий. Вспоминаете детство.
Должно быть, ассистент нажал где-то нужную кнопку. Легкий укол в висках, и - ничего. Миллионы невидимых частиц-стражей, введенных в мой мозг Эллен Мит, снова отбросили агрессора. Сознание не выключилось. Я мог с любой картинностью представлять свое детство по своему выбору. Лайк в детстве играл с теткой в мяч. Пожалуйста! Я отчетливо представил себе бледнеющий к центру розовый туман, а в центре в разрыве стройную фигуру моложавой женщины в белом - золотой обруч, как мой венец, обхватывал падающие на виски волосы. Он бросала мне мяч. Я возвращал его, но, должно быть, не точно, потому что женщина вдруг вскрикнула, вернее, я представил себе этот голос и эти слова: «Куда бросаешь, Чабби? Почему в сторону?» Я повторил бросок, себя не видя. Женщина со смехом поймала, отступив по зеленеющему газону лужайки. Мужской голос рядом заметил:
– А у него цветные сны. Любопытно.
– Не очень, - сказал психиатр.
– Нет локальности. Может быть, это из книжки.
– И добавил, повысив голос: - Детство, Лайк, детство! Дом, улицу, вывески.
Я тут же представил себе черную, матово отполированную, как ружейный ствол, дорогу сквозь мутное от дождя ветровое стекло машины. Лес, лес, лес, потом коттеджи с черепичными крышами в глубине садов за ажурной решеткой заборов и рекламные вывески на придорожных столбах: «Электроника „Ди-Ти“ у вас дома» и «Лучшие в мире собачьи галеты Деккера».
– Пейзаж?
– услышал я.
– Пожалуй, север континента. «Электроника» рекламируется только там. Да и слишком уж много леса.
Психиатр не вмешивался, молчал.
А я уже сменил кадры фильма о детстве и юности Чабби Лайка, экс-космонавта СВК. Затемнение. Из затемнения. Поле с воротами в виде широкой буквы «Н» и суета здоровенных парней в красных и синих свитерах и шлемах, как у автогонщиков. Я вырываюсь из гущи схватки и бегу к воротам, обняв драгоценную дыню-мяч. Мне бросаются под ноги парни в синем и валят на землю. Затемнение, скорее затемнение! Я ведь никогда не был на поле во время игры. А из затемнения - сад колледжа во время экзаменов - сколько раз я видел эти колледжи в фильмах: кусты барбариса, клены, скамейки, коротко стриженные девушки в шортах и парни с катушками микрофильмов.