Канун
Шрифт:
Все это были очень важные чиновники и въ высшей степени вліятельные не только по своимъ отраслямъ, но и вообще.
Пріхавъ домой, Левъ Александровичъ опять внимательно занялся спискомъ. Наконецъ, онъ подчеркнулъ въ немъ четыре имени и отложилъ его, а затмъ слъ за столъ и началъ писать письмо Наталь Валентиновн. Опять ему нужно было разобраться въ своихъ впечатлніяхъ и обсудить предстоящій образъ дйствій и письмо было для этого ему лучшимъ помощникомъ
Онъ писалъ:
«Вотъ уже третій день, что я здсь, но я еще не чиновникъ. Повидимому, Ножанскій былъ правъ, когда сказалъ мн въ первое свиданіе: прізжайте въ министерство, тамъ вы примете крещеніе — въ чиновники, конечно. Кажется, это особая религія. По крайней мр Ножанскій, котораго я видлъ третьяго дня у него дома и вчера въ ресторан, гд мы съ нимъ завтракали, и Ножанскій, принимавшій меня сегодня въ министерств, дв совершенно различныя личности. Но не объ этомъ буду вести рчь.
Не знаю, былъ ли я подвергнутъ крещенію, — обрядностей никакихъ не было разв какія нибудь
Посл завтра я вступаю въ должность, для чего необходимъ мундиръ. Завтра я длаю самопредставленія и визиты, для чего уже совершенно неизбженъ мундиръ и мн указанъ адресъ портного, "приспособленнаго" очевидно къ случаямъ, когда отъ скорости изготовленія мундира зависитъ вся будущность, а можетъ быть, и жизнь чиновника. А я и не думаю торопиться съ посылкой за портнымъ и даже такъ-таки прямо не хочу посылать за нимъ.
Это, разумется, бунтъ, но вы же знаете, дорогая, что я пріхалъ сюда бунтовать. Съ этого я и начинаю.
По списку, данному мн его высокопревосходительствомъ господиномъ Ножанскимъ, я долженъ постить девятнадцать персонъ различнаго достоинства. Я просматриваю списокъ и опредляю, что такой-то и такой и вотъ еще такой имютъ прямое отношеніе къ моему длу и у меня есть о чемъ съ ними поговорить. И такихъ въ списк всего четверо. Остальные просто важныя и очень важныя, вліятельныя и очень вліятельныя лица, съ которыми, признаюсь, я не зналъ-бы о чемъ говорить.
И я ршаюсь: завтра поду къ этимъ четыремъ лицамъ и этимъ ограничусь. Это бунтъ, несомннный бунтъ, это почти подрываніе основъ. И, слдовательно, на первыхъ же шагахъ моей дятельности изъ девятнадцати персонъ пятнадцать превращаются въ моихъ враговъ.
Отлично, я это люблю. Уже, значитъ, пятнадцати я буду всегда остерегаться, что бы они ни говорили, что бы ни длали.
Но это только цвточки. И къ этимъ четыремъ я поду не въ мундир, а во фрак. Не знаю, примутъ ли они меня и станутъ ли со мной разговаривать. Но все равно, я поду во фрак.
Ты спросишь, почему я такъ поступаю? Ты, можетъ быть, даже подумаешь: почему я занимаюсь такими мелочами?
Я теб объясню, дорогой другъ. Я сказалъ Ножанскому, что у меня нтъ мундира, онъ ужаснулся. Ты понимаешь это: Ножанскій, едоръ Власьевичъ Ножанскій, бывшій профессоръ и общественный дятель, ужаснулся по поводу мундира. Мундиръ мн сдлаютъ въ двадцать четыре часа. Но это сдлаетъ тотъ, кто придаетъ большое значеніе мундиру, вдь это же несомннно. Въ двадцать четыре часа мундиръ — это спшка, горячка и, если я воспользуюсь его адресомъ и пошлю курьеровъ за портнымъ и черезъ двадцать четыре часа явлюсь къ нему въ мундир, то этимъ прежде всего ему, Ножанскому, докажу, что я придаю огромное значеніе мундиру.
Но бунтъ мой идетъ гораздо дальше. Послзавтра я вступаю въ должность, — уже тутъ — спроси объ этомъ любого петербургскаго чиновника — тутъ нельзя даже и представить себя безъ мундира. Чиновники будутъ мн представляться, я буду говоритъ имъ значительныя слова и прочее и прочее… Все это совершенно пропадетъ, если я буду безъ мундира.
Я же общаю теб торжественно: я буду въ сюртук. Это будетъ нарушеніемъ не только, принятыхъ искони вковъ, обычаевъ, но, кажется, даже міровыхъ законовъ. Но я готовъ сражаться даже съ міровыми законами, если они противорчатъ моимъ убжденіямъ.
Ахъ, да, Ножанскій во время пріема настойчиво называлъ меня "ваше превосходительство" и только одинъ разъ, приглашая меня сегодня къ обду, назвалъ именемъ, даннымъ мн при святомъ крещеніи, но и то для этого ему пришлось значительно понизитъ голосъ. Признаюсь, я всего этого еще не понимаю; должно быть, онъ мн все это объяснитъ сегодня за обдомъ».
X
Вечеромъ онъ былъ у Ножанскаго. едоръ Власьевичъ встртилъ его усмшкой Авгура.
— Что, батенька мой, не понравился вамъ урокъ мертводушія?
— Нтъ, не понравился, едоръ Власьевичъ, — отвтилъ Балтовъ, — главное не могу понять, почему и зачмъ?
— Главнымъ образомъ по привычк, мой милый. Представьте себ, что тамъ, въ тхъ величественныхъ стнахъ, въ виду висящихъ тамъ портретовъ моихъ досточтимыхъ предшественниковъ, которые вс были носителями великолпныхъ фамилій, хотя иногда, управляя финансами, не умли различить акціи отъ облигацій, я просто не могу быть инымъ. Когда я поднимаюсь по лстниц и вступаю подъ высокіе своды канцеляріи, я чувствую, что отъ меня какъ бы отлетаетъ душа.
— Но чтобы сдлать такую привычку, надобно имть для этого причину…
— Были причины, и есть, и будутъ… Нужно вамъ замтитъ, что чиновникъ, какой бы ни занималъ онъ самостоятельный постъ, никогда не остается безъ надзора, ни одной минуты. Тотъ самый подчиненный, который съ подобострастіемъ смотритъ ему въ глаза, ловя его взглядъ, чтобы немедленно исполнить, въ то же время есть и надзиратель его. И это не шпіонство, не вроломство, Боже сохрани! Но въ душ каждаго чиновника есть особый чиновно-моральный кодексъ и, если онъ чувствуетъ, что происходить нарушеніе его, въ немъ протестуетъ каждая капля крови. Протестъ свой онъ выражаетъ въ изумленіи, въ тонкой жалоб лишь однимъ намекомъ равному себ или подчиненному, а слово, могущее повредить, обладаетъ свойствомъ какими то невдомыми путями необыкновенно быстро распространяться и доходить до такихъ высотъ, куда обыкновенныя слова не достигаютъ. Вы, Левъ Александровичъ, можете подумать, что все это
— Допустимъ, едоръ Власьевичъ, но не преувеличили-ли вы, когда, длая мн приглашеніе обдать сегодня у васъ, даже понизили голосъ.
— А, вы это замтили… Нтъ, не преувеличилъ, ибо ни одно слово, сказанное тамъ, въ тхъ стнахъ, не проходитъ безслдно. Въ маленькой передней, которой вы проходили около моего кабинета, присутствуетъ чиновникъ, который все слышитъ. Онъ не подслушиваетъ, но слышитъ.
— Сквозь затворенную дверь?
— Да, сквозь затворенную дверь.
— Неужели у него такой тонкій слухъ?
— Вообще не знаю, и даже, пожалуй, наврно нтъ. Вашихъ словъ онъ, можетъ быть, и не слышалъ, но мои, о, онъ услышитъ ихъ даже и сквозь капитальную стну. Голосъ непосредственнаго начальника звучитъ для него, какъ трубный звукъ. Путемъ многолтняго приспособленія, въ душ чиновника образовались совершенно особые, людямъ другой профессіи несвойственныя струны, которыя чутко откликаются на голосъ непосредственнаго начальства. Это смшно? Но я же говорю вамъ, что сорокъ лтъ тому назадъ, когда говорились о какомъ-то невдомомъ мір бактерій, было смшно, а теперь любой студентъ естественникъ свободно отыскиваетъ ихъ подъ микроскопомъ и можетъ разсказать вамъ цлую исторію объ ихъ нравахъ, привычкахъ и жить быть… И вотъ вамъ, Левъ Александровичъ, задача, достойная вашего наблюдательнаго ума. Если хотите управлять этимъ міромъ, изучайте особые законы, по которымъ онъ живетъ.
— Все-таки я не понимаю, едоръ Власьевичъ, какое зло произошло бы если бы вашъ чиновникъ слышалъ ваше приглашеніе на обдъ.
— Никакого прямого и непосредственнаго зла, но пошла бы молва о нашихъ дружескихъ отношеніяхъ, выводы изъ этого…
— Однако, какъ все это связываетъ васъ!
— Голубчикъ мой, Левъ Александровичъ, если вы хотите, чтобы вашъ корабль плылъ по океану, вы заковываете его въ желзо и мдь, иначе онъ не выдержитъ напора волнъ, иными словами вы связываете его. Да и сами вы, ршившись плыть на корабл, разв не связываете себя его предлами и бортами? Вы не можете пойти дальше борта, потому что попадете въ море и погибнете. Но мшало ли это Колумбу и Норденшильду быть безстрашными мореплавателями и искателями новой земли?
Наконецъ, въ этотъ день посл обда у нихъ произошла настоящая дловая бесда. едоръ Власьевичъ во все продолженіе ея походилъ на профессора, который излагалъ своему слушателю положеніе того дла, къ коему былъ призванъ Левъ Александровичъ.
И Балтовъ слушалъ его съ величайшимъ вниманіемъ, не проронивъ ни одного слова. Они засидлись очень поздно.
Левъ Александровичъ пріхалъ домой, когда уже было совсмъ свтло. Правда, въ то время въ Петербург уже начались блыя ночи.
Но это не помшало ему на другой день встать своевременно и посвятитъ время визитамъ. Онъ поступилъ такъ, какъ ршилъ. Изъ всего списка, даннаго ему Ножанскимъ, постилъ только четверыхъ.
Его, конечно, знали всюду и встрчали, какъ человка исключительнаго, и внимательно всматривались въ его лицо. И оттого ли, что онъ явился со стороны, безъ обычнаго прохожденія всхъ ступеней служебной лстницы, или такъ дйствовалъ его фракъ, на мст котораго долженъ былъ красоваться присвоенный его должности мундиръ, но говорили съ нимъ въ высшей степени сдержанно и осторожно.
На слдующій день было назначено вступленіе Льва Александровича въ должность. Ножанскій сидлъ у себя дома, чмъ-то занимался за письменнымъ столомъ, но былъ очень невнимателенъ.
Почему-то онъ все прислушивался, не раздается-ли въ передней звонокъ и не идутъ-ли къ нему докладывать о приход гостя.
Было около часа и ему пора было итти завтракать. Безъ сомннія, онъ не могъ ждать къ себ Льва Александровича въ то время, когда онъ вступалъ въ должность. Онъ ждалъ кого-то другого. И вотъ торопливо вошелъ къ нему лакей.
— Ну, что тамъ? — спросилъ едоръ Власьевичъ.
— Степанъ Михайловичъ… Желаютъ на минуту…
— Ахъ, проси, проси…
Лакей исчезъ, а едоръ Власъевичъ быстро поднялся и выжидательно смотрлъ на дверь. Вошелъ Степанъ Михайловичъ. Ножанскій бросился къ нему.
— Ну-те, ну-те, разсказывайте. Ужасно меня это интересуетъ, — воскликнулъ Ножанскій, подошелъ къ нему и усадилъ его въ кресло.
Степанъ Михайловичъ Калякинъ по виду былъ человкъ незамтный — небольшого роста, худенькій, съ чрезвычайно рдкими волосами на голов, хотя еще не лысый, съ очень мелкими чертами лица. Но глаза его, небольшіе, быстрые, были очень умны.
На видъ ему было лтъ нсколько больше тридцати, а одтъ онъ былъ въ мундиръ того самого вдомства, къ которому принадлежалъ едоръ Власьевичъ. Служебное положеніе у него было странное: чиновникъ особыхъ порученій, это, конечно, довольно опредленно, но обыкновенно такіе чиновники бываютъ пріурочены къ какому-нибудь пункту. Калякинъ же оказывалъ услуги всему министерству и былъ своимъ человкомъ во всхъ департаментахъ.